Глубина страха

Шёл десятый день. Шторм периодически стихал, но наше местоположение так и не удавалось точно вычислить — солнца не было уже неделю. Однако приблизительные координаты мы всё же определяли, стараясь не сильно отклоняться от курса.

Из хороших новостей — только то, что штурману стало лучше: выглядел он так, словно с ним ничего и не происходило. Снова вернулись дежурства вахтенных. Лица у всех усталые, успеха не наблюдалось. Море беспощадно било в лицо ледяной водой, а холодный ветер сдувал с ног на мокрой скользкой рубке. Волосы, которые с трудом удалось уложить, уже были мокрыми — и я сам больше напоминал чучело, чем человека.

Вроде бы лето, а морозило, как зимой. Больше всего угнетало не сама погода, а то, что от холода постоянно приходилось бегать в туалет «по-маленькому». Главное, чтобы ещё цистит не прихватил — тогда точно будет беда.

Неожиданно на рубку поднялся главный моторист из машинного отделения — видимо, захотел подышать свежим воздухом. Впрочем, неудивительно: в машинном всегда пахнет только дизелем и горелым маслом, а температура держится около семидесяти градусов. Мотористы, по правилам безопасности, работают в плотной одежде и перчатках. Это для них настоящее мучение: пот льёт ручьём, форма пропитана маслом и дизелем. От одного их вида становится дурно, люди стараются обходить их стороной. Но мало кто понимает, насколько им тяжело. Вот так мотористы становятся частью корабля.

Я уступил ему место, чтобы он мог облокотиться, и оглядел со спины: форма вся в масле, руки чёрные, но лицо спокойное.

— Ну как тебе глоток свежего воздуха? — Спросил я.

Кашлянув в сторону моря, он ответил коротко:

— Нет. Дерьмо.

После этого молча спустился обратно. Я лишь удивлённо проводил его взглядом.

Штурман подошёл ко мне и сказал:

— Мотористы у себя в норе все такие странные. Дизеля любят, как мать.

— Уже заметно.

— Зато благодаря им дизеля довольные и «кушают» хорошо.

— Не спорю. Но когда заходишь в машинное отделение, блевать хочется от жары.

— Привыкнешь — ухмыльнулся штурман.

Через два часа ветер и дождь снова усилились, туман сгустился, видимость стала почти нулевой.

— Впереди, по правому борту, судно! — Резко крикнули.

Вахтенные всмотрелись в туман. На рубку поднялся командир, ему показывали рукой в сторону силуэта.

— Там! Я его видел!

Командир прищурился в бинокль. Видимость была ужасной.

— Вижу силуэт. Курсом на нас. Класс судна неопознан. Внимательно смотрите — если заметите раньше, докладывайте!

Но ветер свистел, волны безумно кренили лодку, вода хлестала прямо в лицо, а туман не давал рассмотреть цель. Всё тело промокло, дыхание сбивалось, нервы были на пределе.

Командир опустил бинокль и резко произнёс:

— Это не транспорт. Это эсминец. Он идёт прямо на нас!

— Все вниз! Погружение! На перископную глубину!

Мы ушли под воду.

— Поднять перископ! Включить синий свет!

Командир следил за эсминцем. Тот шёл прямо на нас и становился всё ближе.

— Готовность к бою. Держать дифферент ровно — лодку качать не должно.

Приказ быстро передали по отсекам.

— Открыть носовые торпедные аппараты: второй и четвёртый.

Командир прикидывал дистанцию, но волны мешали даже определить курс.

— Дистанция пять тысяч. Скорость цели — двадцать семь узлов. Курс отклонения — три градуса. Глубина — три метра.

Он ждал, чтобы подпустить эсминец ближе. Но вдруг силуэт исчез.

— Где он?! — Нервно бросил командир.

Волны мешали рассмотреть, паника нарастала. Вдруг — поворот перископа.

— Сто двадцать три пеленг! Дистанция около ста метров! Он идёт на таран!

— Срочное погружение! Быстрее! Иначе нас заживо похоронят!

Лодка нырнула в темноту. Гул винтов эсминца нарастал, переходя в оглушающий рёв.

— Глубинные бомбы! — Выкрикнул сонарист.

Взрывы сотрясли корпус. Лампы сорвало, инструменты полетели. Металл визжал, переборки гнулись. В воздухе — гарь, масло и страх.

Эсминец снова заходил сверху. Вторая серия взрывов была ещё сильнее. Лодку бросало, заклёпки летели, кто-то кричал, кто-то прижимался к переборке, закрывая голову.

Стиснув зубы, мы терпели. Казалось, корпус стонет вместе с нами, но держится.

Наконец взрывы прекратились. Но появилась новая опасность — звук сонара. Эсминец слушал нас. В отсеке воцарилась мёртвая тишина: слышно было только удары сердец и редкие глотки слюны.

— Двести шестьдесят градусов, курсом на нас — прошептал сонарист.

— Сто пятьдесят градусов, тихий ход — тихо приказал командир.

Мы ушли глубже, на сто семьдесят метров — в зону термоклина, где звук искажается. Но винты снова приближались. Лодку трясло, горло зудело от вибрации. Очередная серия глубинных бомб. Всё сыпалось, но лодка выживала.

Эсминец отступил, потом вернулся. Взрывы сотрясали корпус, как удары молота. В отсеке лица побелели, пот стекал по вискам. Но мы молчали.

Вдруг — тишина. Полная, гробовая.

— Курс сто девяносто. Тихий ход, — приказал командир. — Они думают, что мы повреждены и сдадимся.

Экипаж облегчённо вздохнул. Мы были живы.

— Доложите о повреждениях!

— Повреждений не обнаружено!

Мы выстояли. Лодка была цела. Атака длилась два часа, но каждая минута казалась вечностью.