Ответка

Из резкой тишины командир произнёс:

— Теперь ждём ответку.

Командир подошёл ближе к сонаристу. Сонарист, повернувшись в сторону командира, шёпотом прошептал:

— Сто шестьдесят курсом на нас.

Среди глубокой тишины понемногу становился слышен шум приближающихся винтов. С каждой секундой он становился всё ближе и ближе, звук был настолько мерзким и пугающим, что многие садились на колени, охватываясь за железо с пустыми глазами. Было слышно тяжёлое дыхание экипажа.

— Курс двести сорок, тихий ход, — приказал командир.

Эсминец подходил всё ближе, звук винтов становился невыносимым. Некоторых матросов трясло, дыхание учащалось, у некоторых наворачивались слёзы. Мне самому стало очень жарко, будто стою летом на пляже в куртке — всё прилипло к коже, пот начал выступать. И вот он проходит прямо над нашей головой. Спустя несколько секунд вода вокруг вздрогнула. Первая серия глубинных бомб взорвалась где-то сбоку — ударная волна прокатилась по корпусу, повалив одного из матросов, не успевшего за что-либо ухватиться.

Через мгновение раздался новый, гулкий взрыв — на этот раз ближе. Вибрация прошла через весь отсек. Лампочки мигнули, приборы на мгновение зашкалили. Лодка дрожала, как натянутая струна. Но корпус держался.

— Он уходит, шум всё дальше и дальше.

Экипаж выдохнул. Все потные, мокрые, но по глазам было видно — они рады, что пережили атаку.

— Ну вот, представление окончено, — радостно сказал командир.

Вдруг сонарист начал сильнее вслушиваться и шёпотом выкрикнул, задыхаясь от страха:

— Чёрт! Шум, сто сорок градусов, курсом на нас!

— Нет... Проклятье... Мы их не ждали, — прошептал командир.

Командир подошёл к столу штурмана, где лежала карта. Вдруг корпус лодки едва ощутимо содрогнулся — это был гидроакустический пинг. Эсминцы начали искать нас активным сонаром. Командир прижался спиной к столу. В его глазах была пустота, страх. Второй пинг.

— Глубже, — шёпотом проговорил командир.

— Глубже? — переспросил инженер.

— Глубже.

— Десять градусов, корма вверх.

Лодка медленно тонула в бездну. Был слышен только глухой гул воды, давящей на стальной корпус. Лёгкие трески металла поначалу были тонкими, словно кто-то царапал ножом по жестяной банке.

— Сто метров.

Корпус издал сухой щелчок, будто кто-то ударил кулаком по переборке. Это было обычным делом, но каждый знал: сталь испытывают на прочность.

— Сто пятьдесят.

Треск усилился. Металл скрипел уже настойчивее, будто лодку сжимали невидимые тиски. Лёгкий звон прокатился по балке, словно кто-то провёл по ней ломом. Воздух стал ощутимо плотнее, уши закладывало, головы ломило от внутреннего давления.

— Сто восемьдесят.

Теперь звук напоминал глухое дыхание. Корпус начал "петь" — длинное низкочастотное гудение шло по всем отсекам. Это было самое пугающее: лодка будто стонала. Местами переборки издавали короткие, сухие "клац", словно кто-то вставлял новые замки в двери.

Командир наблюдал за глубиномером, тяжело вдыхая и выдыхая. Его трясло, но он пытался это скрыть. Однако глаза говорили обратное.

— Двести.

Казалось, потолок начал "садиться". Металл скрежетал, подвывал, напряжение ощущалось всем телом. Где-то в корме что-то дребезжало. В отсеке стояла тишина — никто не двигался. Даже дыхание стало едва слышным.

Шум винтов усиливался, всё ближе и ближе. Гидроакустический пинг действовал на психику, словно молот.

— Двести пятьдесят.

Лодка зазвучала, как живое существо. Стонущий гул стал густым, металлические звуки будто подползали со всех сторон. Порой корпус резко "щёлкал", словно трескалась сосулька, но потом затихал, будто проверяя, готова ли лодка сдаться. Чувствовалось, как вся конструкция сжимается, даже пол под ногами казался мягче. Вдруг болты начали отлетать от сильного давления один за другим. Мы все подпрыгнули от неожиданности и присели, пытаясь лечь, чтобы болты не задели.

Командир, схватив за плечо рулевого, приказал подняться на десять метров выше.

И тут шум винтов прошёл прямо над головой, а гидроакустический пинг стал работать быстрее, словно таймер на взрывчатке, когда остаются последние секунды. Вдруг раздался взрыв бомб. Вибрация сильно прошла через весь отсек, сбивая с ног. Лампочки замигали, вещи падали, сосредоточиться было невозможно.

— В моторном отсеке течь! — донёсся сдавленный крик механика. — Вода льёт! Нужны уплотнители!

— Где уплотнители?

— На носу!

Я с Лирбольдом побежал на нос за уплотнителями. Глубинные бомбы снова были сброшены — лодку трясло, экипаж валился с ног. С трудом, падая несколько раз, мы добежали. Прибыв в торпедный отсек, я увидел, что всё завалено продуктами. Пришлось всё переворачивать. Спустя какое-то время мы нашли уплотнители и вытащили их из завалов. Схватив их, мы побежали в машинное отделение.

Как только вошли, сразу промокли до нитки. Осталось найти кувалду. Обернувшись, я увидел, что уже несут. Я продолжал держать уплотнитель, чтобы его можно было нормально забить. Вдыхая, я вдохнул слишком много воды носом — неприятное чувство между носом и ртом не давало покоя, но я упорно продолжал держать уплотнитель. Инженер начал забивать. Понемногу дело сдвигалось, и вот, наконец, забили. Однако уплотнитель понемногу вылазил обратно, пришлось подставить доску как опору. Течь остановлена. Мы промокли до нитки ледяной водой, но хоть охладились от пота.

Инженер доложил командиру, что течь в машинном отделении устранена. Командир нас похвалил:

— Сильно досталось, но мы живы — это главное. Эсминцы отстали, их уже не слышно. Переждём пару часов, возможно больше. Вдруг будут ждать нас сверху, сюрприз устроят. Но мы будем на тихом ходу продвигаться. Терпение у них лопнет, и они уйдут.

Экипаж с облегчением выдохнул.

— Откачайте воду помпой, а я пойду проверю все отсеки, — сказал инженер, покидая отсек.

Откачав воду и проверив, что повреждений больше нет, все разошлись. Наступила снова тишина — долгая, гнетущая. Атмосфера была такая, что можно было сойти с ума. Из тишины было слышно только капанье остатков воды и собственное дыхание, которое со временем начинало действовать на нервы. Я решил пока что остаться в машинном отделении и посидеть на углу возле горящих дизелей, чтобы подсушить одежду. Рядом со мной сидел механик, скрутившийся в комок. Он удивлённо спросил:

— Как ты себя вёл так спокойно, когда мы чуть не погибли? Я чуть не заорал, меня остановили — рот закрыли, держали за руки и ноги, даже двигаться не мог.

— Мне тоже страшно. Нам всем страшно. Но мы этого не показываем. Если издадим хоть один писк — нас найдут. Даже если громко дышать, нас услышат сверху.

— И зачем я пошёл добровольцем сюда? Нервы уже сдают. Протяну ли я до конца? Боюсь представить, если это была ещё мелочь... Наверное, это ещё не всё, — отчаянно проговорил механик.

— А ты новобранец?

— Да, это мой первый поход. Нервы вот-вот лопнут. Мне рассказывали, что подводники — это элита, герои. И действительно, их так считают. А вот условия здесь — просто ад. Мало места, вечно за что-то цепляешься, постоянно потный, вонючий, особенно в машинном отделении — там до семидесяти градусов, в толстой форме. Один туалет на пятьдесят человек. Это же кошмар. Одна койка на троих — после смены ложишься в другую потную вонь. Многие спят на полу. И зачем нужна эта война? Я не понимаю. Отправляют воевать бедных, а богатые делают бизнес на войне. Это идиотизм.

— Полностью с тобой согласен. Война для бедных. Если мы начнём проигрывать, богатые сразу сбегут и бросят нас. Потом будут рассказывать, как героически сражались, и раздавать медальки, которые к чёрту никому не нужны. Жизни людей не вернуть...

Мы ещё немного посидели. Одежда подсохла. Механик, с которым я разговаривал, уснул прямо возле дизеля. Я тихо пошёл к себе в койку. Все уже спали. Я тоже решил лечь, но невыносимая вонь мешала уснуть. Меня начинало тошнить, я еле сдерживался. Каждый вдох сопровождался рвотным рефлексом. Хоть бы глоток свежего воздуха... Но я как-то сумел привыкнуть и, наконец, уснул.