Последний день на земле

Проснувшись утром, я увидел на часах — девять. Осмотревшись вокруг, не заметил ни души. Комната была пуста. Решив выйти в коридор, я наткнулся на тех самых пьяных лентяев, которые даже не смогли доползти до своих коек. Обойдя их, я направился в столовую. Поев, решил в последний раз перед отплытием прогуляться на свежем воздухе. Ведь неизвестно, когда снова окажусь на суше.

Местности я не знал, поэтому пошёл в первый попавшийся парк. На удивление, несмотря на ежедневные бомбардировки, парк был ухожен. В центре и по бокам цвели клумбы с розами, орхидеями, фиалками. Странно даже: откуда у меня такие познания в цветах? Чуть дальше открывался великолепный вид на Норвежское море. Несмотря на пасмурную погоду, оно оставалось прекрасным.

Глядя вдаль, я будто чувствовал души погибших моряков, тех, кто так и не вернулся домой. Многих поглотила глубина навсегда. Со временем их имена забудутся... Наших асов уже почти не осталось: Маримир Крайслер в плену, Отто Вибельброд погиб у Гибралтара, Вернер Хартманн от глубинных бомб, Гюнтер Лют при атаке с воздуха, Йоахим Леманн покончил с собой, нервы не выдержали.

Сознавая, что и меня, скорее всего, ждёт подобная участь, я вернулся в казармы. По дороге увидел счастливую парочку. Поднял голову к небу и шепнул:

— Почему им везёт? Почему у меня такого нет? Чем я хуже?..

Возле входа в казарму заметил — уже пора обедать. Снова направился в столовую, а после — решил сходить в док, посмотреть, как идёт работа.

Зайдя внутрь, прошёлся от начала до конца. Повсюду раздавались звуки сварки, стука, резки металла, гудели краны. Искры ослепляли, приходилось быстро проходить мимо. Всего было десять корпусов.

В первом корпусе приваривали новые металлические элементы лодке. Во втором с помощью крана сняли сильно повреждённую рубку, возможно от глубинных бомб. В третьем загружали торпеды. В четвёртом разбирали носовую палубу, сняв также орудие. В пятом полностью заменяли носовую обшивку. В шестом проводили плановое обслуживание. В седьмом корпус лодки был разобран с кормы. В восьмом переваривали боковую обшивку. В девятом стояла полностью готовая лодка, вероятно наша. В десятом лодка с помятым носом.

Сам док, укрытие для подводных лодок, казался намного крепче, чем в Ла-Рошели. Увидев скамейку, я сел, наблюдая за работой и думая о завтрашнем дне.

Мимо прошёл парень в офицерской форме. Присел рядом и устало сказал:

— Эх... Почему так много молодых идут на подлодки? Это не место для слабонервных. Все хотят посмотреть в глаза смерти, начитавшись книг или наслушавшись девушек, будто это — героично.

— Наверное, мы ещё просто глупы…

— Жалею, что пошёл. Каждый раз перед походом думаю: вернусь ли?.. Если погибну — кто вспомнит обо мне? Растворюсь в мире, будто меня и не было.

— Я тоже думаю об этом. Родственники мои давно умерли, друзья — погибли. Есть девушка, что мне нравится, но, думаю, ей всё равно… даже не вспомнит, как я ей помогал в трудные моменты.

— Всех моряков объединяют одни и те же мысли. Но я даже рад, что попал сюда — только здесь впервые увидел настоящую человечность. Подводники уважают даже врага. Если могут — помогают. Это люди, настоящие… А я всю жизнь был один.

— Не отчаивайся. Найдутся те, кто примет тебя.

— Если только дожить… Но с новой британской гидроакустикой, способной засекать лодки на глубине более 200 метров, выжить всё сложнее. У войны один конец — смерть.

Он дрожал, в глазах — пустота. Словно морально был уже мёртв.

— Но хоть что-то радует… Жена скоро родит. Новость как роза среди мрака. Жаль, не увижу, возможно, ни её, ни ребёнка.

— Значит, есть смысл жить. Есть за кого бороться.

— Ты прав.

— Я же всё один. Все заводят семьи, а я только теряю. Даже с той, кого любил, умудрился поссориться… Других чувств, как к ней, больше не было.

— Девушки… ну, ты понимаешь. Помириться ещё успеешь. Всё наладится.

Он достал сигареты, протянул одну мне.

— Будешь?

— Благодарю.

— Не бойся, табак натуральный. Не вредный.

Он зажёг спичку, закурил — и мне прикурил. Мы молча сидели и курили.

— Когда отплытие?

— Завтра рано утром.

— Ясно. Как зовут?

— Вильберт Тоун.

— Бертольд Фридрих.

— Рад знакомству.

— Взаимно.

— Ладно, уже вечер. До встречи. Береги себя!

— И ты себя.

Я остался на скамейке, провожая день. Потом, почувствовав голод, пошёл в столовую. По дороге встретил командира. Поздоровались, он сказал:

— Офицеры встают в три часа. Готовьтесь заранее. Матросы поднимутся немного раньше.

После ужина, не зная чем заняться, я лёг спать пораньше. Где были остальные — не знаю.

Ровно в три меня разбудил Лирбольд.

Собрав свой пакет со сменной одеждой, мы пошли к девятому корпусу — к нашей лодке. Матросы уже всё подготовили и проверили оборудование. Мы с Лирбольдом зашли внутрь, разложили вещи у своих коек. Почти никого не знал — да и никто толком никого не знал.

Вскоре один из матросов крикнул:

— Уже без десяти четыре! Поднимайтесь на палубу, командир скоро будет!

Мы поднялись. Командир подходил от корпуса. Построились в шеренгу. Он спустился по трапу и сказал:

— Равняйсь! Смирно!

Осмотрел всех, улыбнулся:

— Порядок?

— Так точно! — хором ответили мы.

— Знаю, многие ещё не знакомы, кто-то и вовсе без опыта. Но верю — мы справимся. Поладим.

— Вольно. Запускайте дизель, малый ход — отплываем.

Лодка медленно покидала бункер. Было ещё темно, но солнце уже начинало прогревать воздух. Мимо проходящие рабочие подошли пожелать удачи и возвращения. Оркестра не было — отплытие было ранним, почти никто не знал. Только рабочие махали нам вслед. Мы махали в ответ… И вот — мы покинули базу.