День первый

Серый туман, пропитанный запахом гнили и сырой земли, окутывал мир, словно саван. Лим открыл глаза, и его взгляд тут же наткнулся на прогнившие балки крыши его хижины. Небо? Какое небо? Он не помнил ни одного дня, когда над головой было что-то кроме этой зловещей завесы из тумана. Ему казалось, что он родился в этом мраке, сроднился с ним, как с еще одной конечностью, которую ни оторвать, ни спрятать.

Холод пробирал до костей, даже под слоем грязных тряпок, которые он использовал вместо одеяла. Он чувствовал, как каждый вдох царапает легкие, напоминая о тяжести этого мира. Ему было двенадцать лет, но он не знал ни радости, ни игр, ни обычной детской беззаботности. Его мир – это лес, что простирается за хижиной, полный шорохов и вздохов, из которых он научился вычленять приближение опасности.

Это мир, где солнце — лишь бледное эхо из забытых сказок, а тьма – постоянный гость в его доме, в его сердце.

Изнутри хижина была ещё более убогой. Глиняный пол, на котором местами проросла какая-то ядовитая трава, еле теплившийся очаг, где он старался сохранить огонь, который когда-то кто-то оставил. На стене, царапины – это не просто рисунки, а счёт дней, оставленных чьими-то пальцами. Лим не знал, кто их сделал, да и не придавал им значения.

Время не имело значения. Каждый день – лишь еще одна попытка выжить.

За стеной послышался шорох. Нечто большое и тяжелое двигалось среди деревьев, переламывая сухие ветки. Лим нащупал в углу хижины осколок обсидиана — его единственное оружие, его последняя надежда. Он знал, что они приходят, когда холод особенно пронизывает, и тьма кажется почти осязаемой.

Они – порождения тьмы, как и сам этот мир, но в отличие от него, они всегда голодны. Их глаза, когда он видел их в короткие минуты угасающего света костра, горели нечестивой жаждой, вызывая дрожь даже у него, мальчика, который видел уже слишком много.

Сегодня он отправится на поиски пропитания. Небольшие ягоды, коренья, которых становится все меньше, а если повезет, то возможно, получится поймать какую-нибудь мелкую животину.

Он не знает, сколько еще сможет так продержаться, не знает, что принесет ему следующий день, но есть что-то, что заставляет его не сдаваться.

Может быть, это не надежда, а что-то более древнее, первобытное — инстинкт выживания.

Лим встал, и туман словно обнял его, вытолкнув из хижины в мир вечной тьмы. День начался. И он был обречен бороться за него, как и за каждый последующий.

Лим пробирался сквозь заросли колючего кустарника, стараясь не издать ни звука. Туман, сгущаясь, становился почти осязаемым, и деревья казались призрачными силуэтами.

Он шел не наугад. Ноздри улавливали слабый, но отчетливый запах крови. В этом мире, где жизнь часто приравнивалась к смерти, кровь была не просто знаком раны, а обещанием добычи.

Надежда, подобно слабому огоньку, затеплилась в глубине души Лима. Он следовал за этой незримой нитью, стараясь не упустить ее из виду.

Кровь вела его глубже в лес, к поляне, на которой среди пожухлой травы виднелся темный силуэт. Это был олень, молодой, но уже раненый. Его бок был разодран, и кровь темными каплями окрашивала землю. Лим присел, наблюдая. Его взгляд цепко охватывал тело животного, оценивая, насколько он силен или слаб.

Он помнил, как его учили: никогда не нападай вслепую, сначала убедись, что у тебя есть шанс, а главное, убедись, что ты не добыча.

Но что-то было не так. Легкое покалывание пробежало по затылку, заставляя кожу покрыться мурашками. Неведомая опасность приближалась. Его инстинкт вопил, требуя немедленно убраться отсюда.

Лим метнулся к ближайшему дереву, старому и исполинскому, с огромным дуплом в основании. Он нырнул внутрь, свернувшись калачиком, стараясь не издать ни звука. Дерево было трухлявым, но этого было достаточно, чтобы укрыться.

Сквозь щели в трухе Лим увидел его. Оно вышло из тумана, как порождение ночных кошмаров. Нельзя было с точностью сказать, сколько в нем голов и конечностей.

Черное, словно вырванное из самой тьмы, покрытое грубой шерстью, и с бесчисленным множеством пастей, усаженных острыми клыками. Каждая пасть зияла бледным огнем, отражая тусклый свет тумана, а множество глаз белыми точками мерцали, улавливая каждое движение.

Это не был волк или медведь, как те, которых Лим изредка видел вдали. Это было нечто, что должно было оставаться в ночных кошмарах.

Монстр подошел к оленю, и один из множества его пастей впился в безжизненное тело. Хруст костей и рваная плоть звучали в тишине, как ужасающая симфония.

Неподвижность Лима была вызвана не только страхом. Это было нечто большее. Это был ужас, что парализует тело, и от которого дыхание замирает в груди.

Монстр терзал оленя, не обращая никакого внимания на окружающий мир, словно поглощенный своей собственной дьявольской трапезой.

Лим сжал в руке свой осколок обсидиана. Его пальцы побелели от напряжения. Он знал, что если бы он не поддался инстинкту, то сейчас был бы на месте оленя. Словно чья-то злая рука, незримая, но всегда направляющая его.

Монстр доел оленя, и несколько пастей раздались рычанием, наполненным нечестивой злобой, как будто чуя что-то.

Затем, это жуткое порождение тьмы исчезло обратно во мгле, оставив после себя только запах смерти и страха.

Лим сидел в своем укрытии, не шевелясь, пока не стихли последние отголоски его ужасного пира. Этот день показал ему не только, на что он готов ради выживания, но и на то, насколько хрупкой является жизнь в этом мире.