Тени забытых слов

Дождь стучал по крыше,отсчитывая дни, которые Юичи проводил в оцепенении. Комната матери оставалась нетронутой: её шёлковое кимоно висело на спинке стула, тюбик помады лежал на туалетном столике, а в воздухе всё ещё витал слабый аромат лаванды. Он сидел на краю её кровати, сжимая в руках потёртую фотографию — Мейко смеялась, обнимая его на фестивале в парке, её волосы украшала веточка цветущей вишни. Теперь эти лепестки казались ему пеплом.

Рин пришла без предупреждения. Она стояла на пороге, держа в руках коробку с моти, её волосы были мокрыми от дождя, а глаза — неестественно блестящими.

— Ты не отвечал на звонки, — сказала она, словно извиняясь.

Юичи не поднял головы:

— Зачем ты здесь?

Она поставила коробку на стол и села рядом, не обращая внимания на его холодность.

— Чтобы напомнить тебе, что ты не один.

Он резко встал, фотография выскользнула из рук и упала на пол. Стекло треснуло, разделив Мейко на две части.

— Один? — он засмеялся, и звук вышел горьким.

Рин подняла фотографию, осторожно стирая пыль с трещины.

— Знай, она видела тебя. Просто... иногда боль стирает границы между прошлым и настоящим.

Он выхватил у неё снимок:

— Не говори, как будто ты всё понимаешь! Твоя мать умерла, когда ты была ребёнком. Ты даже не знаешь, каково это — чувствовать, как кто-то угасает у тебя на глазах!

Она вздрогнула, словно он ударил её. Её пальцы сжали край стола, побелев в суставах.

— Ты прав. Но я знаю другое. Знаю, как это — винить себя за то, что не смогла удержать. — Она расстегнула верхнюю пуговицу блузки, показав шрам над ключицей — тонкий, как лезвие. — После её смерти я попыталась «исправить ошибку». Прыгнула с крыши сарая. Но сарай был низким.

Он замер, фотография снова выпала из его рук. Рин улыбнулась, но это была улыбка-гримаса:

— Видишь? Мы оба носим шрамы тех, кого потеряли.

Он хотел ответить, но её тело вдруг содрогнулось. Она резко отвернулась, подавив кашель в кулак, и Юичи заметил, как её плечо дернулось в неестественном спазме.

— Что с тобой? — шагнул он вперёд.

— Ничего! — она отстранилась, слишком резко. — Просто... простудилась.

Но когда она подняла руку, чтобы поправить волосы, он увидел — на манжете осталось пятно. Алые брызги.

Они пили чай в тишине. Юичи разломил моти, но сладкая начинка казалась ему пеплом. Рин, сидя напротив, рисовала что-то на салфетке.

— Знаешь, почему вишни цветут всего неделю? — спросила она внезапно.

— Потому что иначе люди перестали бы ценить их красоту.

— Нет. Потому что они торопятся. Чтобы успеть подарить миру что-то прекрасное, пока ветер не унёс их лепестки.

Он хотел спросить, о ком она, но телефон Рин завибрировал. На экране мелькнуло название клиники. Она отвернулась, прошептав: «Да, доктор. Завтра... Да, понимаю...»

Когда она положила телефон, её лицо было белее бумаги.

— Мне пора. — Она встала, спотыкаясь о стул.

Он схватил её за запястье:

— Ты врёшь. С самого начала врёшь.

— Отпусти.

— Нет! — Он потянул её к себе, и манжета закатилась вверх. На внутренней стороне предплечья синели следы от капельниц.

Тишина повисла, как нож на нитке.

— Ты... ты тоже... — он выпустил её руку, будто обжёгся.

Рин закусила губу. Глаза её блестели, но слёзы не падали.

— У меня тот же диагноз, что у твоей мамы. Но я... я не хотела...

Он ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули, чай расплескался, смешиваясь с клубничной начинкой моти в кроваво-розовую лужу.

— Почему молчала? Все эти дни... все эти разговоры о будущем... это была ложь?

— Нет! — впервые закричала она. — Это была надежда! Надежда, что пока я делаю вид, будто живу, я смогу обмануть...

Он не дал договорить. Обнял её так сильно, что её рёбра затрещали.