Слезы, пот и кровь

День девятнадцатый. От лица Муна.

Возгласы, смех и безудержное веселье – калейдоскоп звуков, ворвавшийся в сознание, ознаменовал прибытие в Элдрию. Сердце забилось чуть сильнее, но не от предвкушения, а от настороженности. Неужели во всех королевствах царит такой неприкрытый гедонизм, или же сегодня особый случай, праздник, чуждый нашей участи? Разгадка должна была явиться с минуты на минуту, когда появится надзиратель Тед, чтобы препроводить нас… в катакомбы королевства. Эта мысль, словно ледяной ветер, мгновенно остудила горячечные ожидания.

И словно в ответ на безмолвный зов, появился он – Тед, сопровождаемый двадцатью солдатами, вооруженными не только мечами, но и толстой веревкой, предназначенной сковать нас в единую колонну отчаяния. Пятеро воинов, словно хищники, приблизились к моей камере. Дверь со скрипом отворилась, и в образовавшемся проеме я увидел их суровые лица и зловещий блеск стали. Помнили, значит, мою выходку в Долине Теней. Предусмотрительные.

Мужчина средних лет, с бесцеремонностью, выработанной годами практики, принялся завязывать тугие узлы на наших шеях, словно связывая не людей, а скот. Вскоре к нам присоединились и другие пленники, выведенные из соседних камер. Петля давила, вызывая удушливое ощущение, но после двух недель, проведенных в кандалах, тело начало приспосабливаться к дискомфорту, превращаясь в пассивного наблюдателя.

Я оказался в центре колонны, и пока Тед внимательно пересчитывал нас, гам вокруг нарастал, достигая невообразимой громкости. В этот момент в нижнюю палубу, где располагались наши камеры-клетки, вошел сам король, сопровождаемый своим сыном Мэлоуном. Взгляд короля был напряженным, словно он готовился к долгожданному, но одновременно пугающему событию. Мэлоун же выглядел подавленным, его юное лицо омрачено тревогой, и он, не поднимая глаз, нервно кусал губы.

Что же, черт возьми, здесь происходит? Тысячи людей окружали корабль, а в воздухе взрывались фейерверки, заглушая всё своим грохотом. Неужели нас готовят к публичному унижению? Мысли мешались в голове, и я не мог понять, что задумал этот сумасшедший король. Готовил ли он кровавое зрелище для увеселения своей черни, или же нас ждет участь еще более страшная?

Толкнув первого раба, стоявшего в колонне, за петлю, Тед запустил механизм нашего шествия в неизвестность. Мы двинулись, каждый погруженный в мрачные размышления о том, что нас ждет. С каждым шагом напряжение нарастало. Впереди маячили Джет и Хьюго, бывшие словно авангард нашей обреченности.

Вскоре знакомые коридоры корабля, украшенные картинами Горной Роты, сменились ослепительным светом. Лучи солнца ударили в лицо, заставив зажмуриться, но лишь на мгновение. Вся колонна, словно по команде, остановилась.

"Что ты, мать твою, творишь? Эй, паренек, ты с чего это встал, как вкопанный? Иди давай!" – взревел Тед, обращаясь к шестнадцатилетнему мальчишке, стоявшему первым в ряду.

Все замерли, будто перед ними разверзлась пасть самого Ада. Пытаясь разглядеть, что же вызвало такую реакцию, я заметил лишь лицо Хьюго, обращенное ко мне. Впервые я увидел на его лице неподдельный страх, ту самую темную бездну, что таилась у него в душе. Глаза его наполнились слезами, а Джет, стоявший рядом, просто закрыл глаза, словно не желая видеть то, что происходит. Что же там такое?

Раздался звук хлыста, и Тед обрушил свою злобу на голову мальчика, заставляя его двигаться вперед. И колонна вновь зашагала, но теперь каждый шаг был пропитан не просто страхом, а животным ужасом, парализующим волю. Настала моя очередь.

Я вышел из корабля и мир вокруг исказился отвращением. Передо мной предстала толпа людей, граждан этого проклятого королевства, лица которых горели ненавистью. Они выкрикивали одно слово, эхом разносившееся в воздухе: "Правосудие!"

Тысячи глаз смотрели на нас безжалостно, без капли сочувствия. В руках толпы сверкали камни, которыми они принялись забрасывать колонну. Их целью были дети, беременные женщины, которых били прямо в живот. Когда камни заканчивались, в нас летело все, что попадалось под руку – комья грязи, куски дерева, обрывки тряпок. Каждый шаг был пропитан злобой, страхом и безнадежностью.

Некоторые камни пролетали мимо, но многие достигали цели, обрушиваясь на головы, бока и ноги. Раненые падали, увлекая за собой тех, кто был привязан к ним. Ярость и бессилие захлестнули меня с новой силой. Я стиснул зубы так сильно, что из прокушенной губы хлынула кровь, орошая землю багряным потоком. Жажда убивать, уничтожать этих лицемерных тварей, стала нестерпимой.

Солдаты, словно палачи, немедленно расправлялись с упавшими рабами, отрубая им головы и, словно трофеи, поднимая их над ликующей толпой. Осознание настигло меня словно удар молнии: единственная цель, достойная усилий в этом аду – выжить. Не упасть, не дать им повода разорвать меня на части. Вскоре некогда единая колонна раздробилась на осколки, разделившись из-за тел павших.

Впереди, на коне, восседал сам король Элдрин, благосклонно приветствуя ликующий народ. Рядом с ним шествовал Мэлоун, все так же с опущенной головой.

После изнурительного шествия, которое казалось вечностью, мы достигли платформы. Двадцать минут не шли, а отчаянно боролись за жизнь. По мере приближения к сцене, некоторые из граждан, заметив в наших рядах детей и женщин, чьи лица были залиты слезами, потом и кровью, начинали проявлять признаки сомнения, и их руки опускались. На платформе король и его сын уже восседали, окруженные свитой важных особ. Нас же повернули спиной к ним, выстроив в шеренгу лицом к беснующейся толпе.

Страх парализовал нас. Мы смотрели вниз, в пустоту, пытаясь не замечать взгляды тысяч глаз, прожигающих нас насквозь. И тогда, словно гром среди ясного неба, раздался этот дьявольский голос, одним словом уничтоживший наш дом.

"Дамы и господа, граждане королевства Элдрии и гости из других королевств и материков! – гремел голос Элдрина, наполненный самодовольством. – Я рад приветствовать вас на очередном Вечном Раскаянии, который проходит раз в пять лет! В прошлый раз я пообещал всему миру, что искореню дьявольский народ, живущий на материке Лунарис, избавлю мир от страданий, искуплю грехи моей семьи! И я сделал это! Я привел к вам Долину Теней, людей, молившихся мертвому дьяволу Сайфаю! И как вы видите, это сделал я! Все остальные королевства боялись сделать шаг в это проклятое место, но я отважился! Лицезрите этих дикарей, воняющих смертью! Бросайте в них что угодно, ибо через их мучения вы очистите их от грехов! А сейчас я передам слово королю королевства Валхалланд, королю Блудхаалу Клайву, прибывшему со своим сыном Атеем Клаевом!"

Лицемерие застилало глаза. Избавиться от своих грехов, переложив их на других? Назвать искуплением новое злодеяние? Что за бред! И неужели нас, жителей Лунариса, во всем мире считают монстрами? За что? Что мы сделали?

Краем глаза я украдкой взглянул на короля Блудхаала и его сына Атея. Блудхаал был высоким, суровым мужчиной средних лет, чье лицо украшало множество шрамов и даже ожогов. Один глаз отсутствовал, короткие прямые русые волосы обрамляли его лицо с карими глазами.

В отличие от всеобщего ликования, в выражении лица короля Блудхаала сквозила какая-то отстраненность, тень сомнения омрачала его взор, словно он в полной мере осознавал весь гротеск происходящего. Наконец, уста его разверзлись, и слова, словно капли нежданного дождя, нарушили звенящую тишину.

"Любезные подданные сего славного королевства, – произнес Блудхаал, и голос его, обычно исполненный триумфа, звучал непривычно сдержанно, – Я рад присутствовать на столь значимом событии, именуемом Вечным Раскаянием, однако зрелище, предстающее моему взору, отнюдь не вселяет во мне восторг…". Он склонил голову в показном смирении, затем резко вскинул ее, взгляд его устремился на толпу, пылающую жаждой отмщения. "Я понимаю вашу всеобщую ненависть к этим людям, – продолжал он, – но они не те, на кого следует изливать свой гнев. Они не убийцы, не стоит судить о лесе по единичному гнилому дереву. Да, я согласен, виновные не должны остаться безнаказанными, но они не несут ответственности за то, что родились там, где им не следовало рождаться. Я же, как правитель, обязан подать своему сыну верный пример".

Волна ликования, до того захлестывавшая площадь, внезапно схлынула, уступив место оглушительной тишине. Народ, жаждущий выместить свою коллективную ненависть на других, вдруг узрел в рабах Долины Теней отражение самих себя.

Вечное Раскаяние – церемония, призванная искупить вину перед королевствами и народами, подвергшимися гнету правления покойного короля Элдриджа, чьи злодеяния до сих пор отравляли память людей. Но нынешние жители Элдрии не имели никакого отношения к его злодеяниям; они лишь молили о прощении за деяния своего давнего, ныне покойного правителя.

Их страдания, отражаясь в глазах толпы, напоминали о собственной уязвимости. Рабы Долины Теней, подобно им самим, страдают за преступления, к которым они не имели никакого отношения. Однако это осознание не означало, что толпа готова отказаться от своей жажды возмездия. Суть человечества заключалась в выживании, а выжить можно было, лишь найдя жертву. Но слова короля, словно магическое заклинание, усмирили их кровожадные помыслы.

Внезапно лицо Элдрина, вдохновителя этой зловещей постановки, исказила гримаса ярости. Заметив это, из толпы выступил неизвестный мужчина, с намерением разрядить сгустившуюся атмосферу.

"Не стоит омрачать это торжественное событие раздорами!" – прозвучал его голос, наполненный примирительными нотками.

Мгновенно по толпе, насчитывающей тысячи горожан, прокатилась волна шепота, страха и почтительного благоговения. Невидимые нити тревоги и уважения связали каждого присутствующего, а на устах звучало одно и то же: "Неужели это он? Виджр Вичес, сильнейший человек в мире, из рода Вичесов?".

Мельком оглянувшись, я вновь попытался окинуть взглядом собравшихся, стремясь вычленить из пестрой массы лиц сына Блудхаала, Атея, и самого Виджра Вичеса.

Атей облачен в одеяние глубокого изумрудного цвета, безошибочно указывающее на его высокое положение. По всему наряду рассыпаны драгоценные камни, а ткань испещрена неведомыми иероглифами, фрагментами утраченного языка древних – символом высшего статуса и знания. Высокий и, по всей видимости, мой ровесник, Атей унаследовал от отца русые волосы и пронзительные зеленые глаза. В глаза бросались две родинки, словно небрежные мазки кисти художника, одна на правой щеке, другая – на левой. Атей был истинным воплощением красоты и аристократизма.

Виджр Вичес же, напротив, предстал в боевых доспехах. Белые, элитные, они переливались под лучами солнца, словно сотканные из самого света. Платиновый блондин с короткой стрижкой и небесно-голубыми глазами, он ослеплял своей красотой, казавшейся почти неземной, совершенной, без единого изъяна. Однако под глазами залегли темные тени, выдававшие его крайнюю занятость, бессонные ночи, полные забот и сражений. От него исходила аура неимоверной силы, превосходства и благородства, способная вселить трепет в любое сердце. Он излучал мощь и неприступность, а его присутствие заставляло невольно склонить голову перед величием.

Слова Виджра, словно змеиный шепот, скользнули в королевское ухо: "Ваше Величество, к чему сей нескромный парад? Не пристало выставлять несчастных рабов, будто побрякушки завоевателя. Отведем их в тенистые катакомбы, дабы не смущать благородный взор подданных." В его тоне ощущалась нескрываемая претензия, завуалированная в формальную почтительность, намекая Элдрину на необходимость подчиниться более властной воле.

Уступив безропотно, король Элдрин отдал приказ стражам: "Уведите их в подземелья, в обитель тьмы, что лежит в недрах королевства."

И вот, с плотно завязанными очами, мы, узники судьбы, ощутили на себе хватку грубых рук.

Тьма, сковавшая зрение, обострила другие чувства. Под ногами змеился холодный камень, эхом разносились гулкие звуки подземных галерей, а тяжкие оковы безжалостно терзали плоть, напоминая о нашем бесправном положении.

Казалось, прошли века, прежде чем наше шествие подошло к концу. Около двух томительных часов мы брели вслепую, поглощённые сыростью и предчувствием неизбежного. Наконец, стражник грубо остановил меня, и лишь тогда зрение вернулось, чтобы узреть новую, мрачную реальность. Просторная клетка, словно театральные кулисы ада, распахнулась предо мной. В её глубине, подобно теням былого, съёжились Джет и Хьюго.

Ухмылка, полная злорадства, исказила лицо Теда, того самого, что выступил нашим проводником в этот скорбный мир. "Примите это как бесценный дар от принца Мэлоуна, порождения дьявольские," – изрёк он, словно бросая кость голодным псам.

Клетка, угрюмая и бездушная, напоминала прежнее заточение на нижних палубах корабля, однако в ней царил леденящий душу холод. Джет, утративший всякую искру надежды, забился в угол, прижав колени к груди. Его беззвучные рыдания, словно предсмертная песнь, терзали душу, но мы с Хьюго, из сострадания, хранили молчание, дабы не усилить его страдания.

Хьюго казался более собранным и стоическим, чем после нашего парада, но алые прожилки в его глазах выдавали бурю, что бушевала в его душе.

В этот час все слова казались излишними, а веселье - кощунственным. Наш день утонул в бездне отчаяния, и лишь холодное безмолвие, словно саван, окутало каждого из нас.