Дверь

Я знала, что это глупо.

Я знала, что ноги ещё дрожат.

Что дыхание всё ещё рвётся рывками.

Что внутри у меня живут две тени, которые никак не могут договориться:

одна хочет спрятаться,

другая — броситься на всё живое.

Но когда пастух вышел во двор на минуту — просто вынести мусор, или посмотреть на небо, или сделать что угодно из своих странных человеческих дел — я вдруг поняла:

Сейчас.

Это был шанс.

Маленький, нелепый, невозможный.

Но всё же — шанс.

Я видела дверь.

Она была чуть приоткрыта — щёлочка света, тоненькая линия свободы.

Мне даже казалось, что она манит меня — как сухая трава манит голодную овцу.

Беги, прошептала внутренняя овца, та цветочная, глупая, весенняя.

Беги, тихо, уверенно сказал волк.

И я побежала.

Точнее… я попыталась побежать.

Ноги отказались работать синхронно.

Мир начал колебаться, как чаша с водой.

Я рванулась вперёд — больше на инстинкте, чем на силе — и увидела, как дверь становится ближе, ближе, ещё ближе—

И ударилась в неё всем телом.

Глухо.

Звонко.

Унизительно.

Дверь не то чтобы закрылась — она встретила меня, как человек, который не рад гостям. Я сползла вниз, оставив на древесине нелепую тёплую отметину лба.

Мир на секунду погас.

Потом вернулся — колокольчиками, звоном в ушах, болью.

— Ох, — услышала я спокойный голос за спиной. — Уже встала?

Я дёрнулась.

Пытаясь подняться.

Пытаясь хоть как-то сохранить достоинство.

Но ноги снова разъехались, и я плюхнулась на бок, как мешок муки.

Шаги.

Ровные.

Неторопливые.

Уверенные.

— Не торопись ты так, — сказал пастух, приседая рядом и глядя на меня так, будто я была его любимой, но крайне неловкой собакой. — Двери — они крепкие. Их не надо бодать. Это не дерево в лесу.

Я пискнула от смущения.

Серьёзно.

Настоящий писк.

Даже внутренняя овца закрыла глаза от стыда.

Волк внутри фыркнул, будто пытался не рассмеяться.

Пастух протянул руку.

Одной рукой.

Как всегда.

Он подцепил меня под грудь, поднял так, будто я была перышком, и аккуратно поставил на ноги. Я сразу же покачнулась, и он придержал меня за бок.

— Ты бы сказала, что хочешь выйти, — сказал он. — Я бы открыл.

Сказала.

Да, конечно.

Вот так я ему и объясню, что сбегаю от него, как от хищника.

— Эх ты… — вздохнул он с лёгкой улыбкой. — Ноги у тебя ещё не держат. Голова кружится. И вообще… после такого дня бежать — не лучшее решение.

Он поднял меня снова — на этот раз на руки.

Как ребёнка.

Как будто я не пыталась только что сбежать.

И пошёл обратно в дом.

Дверь, которую я так громко ударила, он открыл ногой — легко, одним движением, так буднично, будто наша маленькая трагикомедия была частью распорядка дня.

Внутри пахло тортом.

Тёплым.

Слоёным.

Пастух поставил меня на мягкое сено, поправил одеяло, вздохнул, будто это всё — нелёгкая, но приятная работа.

— Ну вот, — сказал он. — Сидишь дома, не бьёшься головой. И я спокоен.

Он посмотрел на меня.

Прямо.

Я почувствовала, что под этим взглядом тело становится неподвижным, как если бы он держал меня не руками, а взглядом.

— Убежать всегда можно, — сказал он спокойно. — Но лучше выбрать день, когда ноги слушаются.

Он пошёл к столу, снимая фартук, который почему-то всё ещё был присыпан сахарной пудрой.

— И дверь, — добавил он, — лучше открывать перед тем, как биться в неё.

Я закрыла глаза.

Цветочная овца внутри тихо хихикнула от стыда.

Волк недовольно рыкнул.

А я просто пыталась дышать.

Потому что хуже всего было вот что:

Я знала.

Чётко знала.

Этот человек не позволит мне сбежать.

Ни сегодня.

Ни завтра.

Ни через год.

Не потому что злой.

А потому что искренне считает, что знает, что для меня лучше.

И это было страшнее любого хищника.