Что у тебя в голове

Выстрел не звучит, он разрывает мир пополам. Сначала был хруст снега под лапами, тяжёлое дыхание волка рядом, мой звонкий, глупый колокольчик — а потом звук, который даже не успевает стать звуком: резкий удар, будто небо ударило копытом по земле. Меня швыряет в сторону, воздух вылетает из груди, колокольчик запевает сам по себе — длинно, фальшиво, как чужой голос. Я даже не успеваю увидеть, как он падает. Только ощущаю, как рядом что-то огромное и тёплое превращается в бездвижный камень. Мир обрывается на середине вдоха.

Когда я открываю глаза, снега нет. Нет ни загона, ни пастуха, ни его ружья, ни крови. Я стою посреди пустоты — какая-то ровная, тёплая, розовая тишина, как мягкая внутренняя сторона закрытого века. Воздух не холодный и не тёплый, просто есть. Я чувствую себя удивительно лёгкой, как будто шерсть высохла за одну секунду и стала пухом.

Передо мной — я. Только не совсем.

Та, что стоит напротив, — белая овца, но чище любой из нас в загоне. Шерсть у неё ровная, как свежевыпавший снег, в котором ещё никто не успел сделать следов. На голове — не шерстяные вихры, а настоящие маленькие цветы. Жёлтые, тёплые, живые. Они растут прямо из её черепа, расцветают, будто весна решила поселиться у неё между ушами. Из-под лепестков поднимаются лёгкие светящиеся крупинки — как снег, который передумал быть холодным и решил стать светлячками.

Она смотрит на меня знакомыми глазами — моими, только без усталости. В них нет страха, нет ножа, нет угольных крестов. Глаза ясные, как вода в бочке до того, как туда опускают ведро.

— Я чувствую себя прекрасно, — говорит она. Голос звучит мягко, чуть глухо, как будто идёт не из пасти, а прямо из груди. — Будто я наконец-то распускаюсь.

Я смотрю на её цветы и понимаю, что в этом мире это действительно правда. Они шевелятся, тянутся к куда-то несуществующему солнцу, пахнут чем-то сладким. Внутри у меня ничего не распускается. Внутри всё сжимается в маленький, тугой клубок.

Она делает шаг ближе, улыбается так, как я никогда не улыбалась. У нас во дворе не улыбаются — максимум, перестают дрожать.

— А ты? — спрашивает она. — Как ты? Что у тебя творится в голове?

Я хочу ответить «ничего». Так проще. Так мы привыкли — не мешать друг другу своими мыслями, не шевелить лишний раз ту грязь, на которой стоим.

Но почему-то слова застревают.

Потому что в этот момент я чувствую, что за моей спиной тоже кто-то стоит.

Тяжёлое дыхание, знакомое и чужое одновременно. Запах — не травы и не овечьей шерсти. Запах ночи, крови, мокрого меха и металла. Запах того самого мгновения перед выстрелом.

Я медленно поворачиваюсь.

Позади — он.

Чёрный волк, каким я его помню из ямы: высокий, худой, весь из теней. Его шкура не блестит — она будто поглощает любой свет, даже тот, что исходит от цветов на голове другой меня. Глаза жёлтые, усталые. В них нет звериной ярости — только тонкая, вязкая усталость, будто он слишком долго нёс в зубах что-то тяжёлое.

Он смотрит не на меня, а на мою сияющую копию с цветами. Смотрит, как человек смотрит на картинку в окне, за которое его никогда не пустят.

— Ну? — не отстаёт цветочная я. — Ты молчишь. Это нечестно. Я вот рассказала.

Волк чуть дёргает ухом. Видно, как у него на шее перекатываются мышцы — так двигаются камни, если под ними течёт вода.

— Ничего, — наконец говорит он. Голос сухой, низкий, слишком спокойный. — В голове… ничего.

Но в ту же секунду я вижу, что он врёт.

Потому что мир за его спиной раскрывается, как разорванная кожа.

Из чёрной тишины вылезает другое существо — красная пасть, огромная, ненормальная, будто она откушена у какого-то чудовища и брошена сюда. Челюсти раскатаны, как у зверя в момент броска, зубы длинные, кривые, каждый блестит от чьей-то крови. Эта пасть молчит, но я слышу её крик — он настолько громкий, что звук рушится внутрь себя и превращается в пустоту.

Чёрный волк стоит перед ней, как заслон. Его морда спокойна, глаза чуть прикрыты, как у того, кто привык стоять спиной к буре. Но я вижу, как красная пасть метётся за его головой, дёргается на невидимой цепи, как хочет прорваться сквозь него наружу.

Цветочная я улыбается так, будто не замечает этого.

— Правда? — мягко спрашивает она. — Совсем-совсем ничего?

Она делает ещё шаг вперёд, и я вдруг замечаю, что земля под её копытами — это не земля. Это бумага. На ней тонкими угольными линиями нарисованы кресты. Каждый её шаг размазывает их, превращая в бессмысленные чёрные пятна.

— Мы же почти выбрались, — продолжает она. — Было весело, правда? Ты меня вытащил, мы бежали по снегу, я звенела, ты смеялся…

Красная пасть за спиной волка дёргается сильнее, слышно хруст невидимых костей. Вокруг неё начинают кружиться другие куски — белый череп с выцарапанным крестом на лбу, глаза, оторванные от чьих-то голов и плавающие в воздухе, сердце, проткнутое ножом с знакомой рукоятью. Всё это закручивается вокруг волчьей головы, как буря из мяса и металла.

Я понимаю: это его память. Его голод. Его смерти. Может быть, мои — те, о которых я ещё не вспомнила.

— Ты же хотел, чтобы я жила, — не унимается цветочная овца. — Чтобы я вышла из ямы. Чтобы я… расцвела. Вот я и расцветаю. Смотри.

Она наклоняет голову, цветы на ней открываются ещё шире. Из их середин вылетают светящиеся крупинки, летят в сторону чёрного волка, как маленькие тёплые комочки.

Один падает ему на нос.

Волк морщится, будто его ошпарили.

На мгновение его глаза вспыхивают ярче, и я вижу в них отражение: не меня, не цветов, а светящейся вспышки, которая разрывает небо на части. Не ружейный выстрел — что-то гораздо большее. Город, который я никогда не видела, но который почему-то знаю: длинные прямые улицы, железные птицы в небе, треск, огонь, белый свет, после которого уже ничего нет.

Где-то далеко, за пределами этого странного розового мира, внутри меня что-то откликается. Как будто очень старый, очень древний страх шевельнулся и сказал: «Вот это — твоя работа».

Мне становится холодно, хотя здесь нельзя замёрзнуть.

— Что ты видишь? — спрашиваю я сама, вдруг забывая о цветочной себе. Голос звучит как-то глухо, словно идёт не из моей пасти, а из какой-то другой. — Когда закрываешь глаза. Что ты слышишь, когда не хочешь слышать?

Чёрный волк медленно поворачивает голову ко мне.

Теперь он смотрит не на сияющую овцу, а прямо на меня — ту, настоящую, которая ещё лежит в снегу возле его тела.

За его плечами продолжает крутиться ярмарка из кошмаров: красная пасть, череп, ножи, плавучие глаза, чёрная тень с огромным кругом вместо глаза, чьё-то сердце, на котором белыми буквами вырезано «ШТ» — я не знаю, что это значит, но в этом слове чувствуется щёлкающий звук выключателя.

— В моей голове, — тихо говорит он, — слишком много всего.

Красная пасть раскрывается шире, показывая пустоту внутри.

— Я… — он запинается, будто язык слипся от крови. — Я не хочу, чтобы ты это несла.

Цветочная овца наклоняет голову набок.

— Но ты же всё равно уже принёс, — мягко напоминает она. — Ты вытащил меня из ямы. Ты же знал, что я не останусь прежней.

Волк усмехается краем пасти.

— Я думал, ты просто уйдёшь далеко. Подальше от ножа.

— Подальше от тебя? — спрашивает она.

Он не отвечает.

Я чувствую, что сейчас задам вопрос, который всё изменит, и меня это пугает. Но слова сами складываются:

— Так что… всё-таки у тебя там внутри?

Волк закрывает глаза.

Мир за его спиной на секунду затихает, как море перед штормом. Красная пасть замирает, ножи из сердца останавливаются, глаза в пузырях перестают вращаться.

Он делает вдох.

Выдох.

Поворачивается обратно к сияющей овце с цветами и говорит почти будничным голосом:

— Да так. Ничего особенного, наверное.

И в этот момент красная пасть, череп, ножи, сердце, тень с круглым глазом — всё разом проваливается в чёрную дыру, как будто кто-то дёрнул за верёвку и вытащил весь его кошмар в другое место.

Розовый мир трещит.

Цветы на голове другой меня осыпаются жёлтым дождём и превращаются при падении в чёрные угольные точки.

Я моргаю — и снова слышу снег.

Запах пороха.

Тяжёлое, уже остывающее тело рядом.

Где-то вдалеке кто-то громко кричит — человеческий голос рвётся на куски, будто сам не верит, что это он выстрелил. Овцы блеют хором, топчут снег, превращая его в серую кашу.

Я лежу на снегу рядом с тёмным пятном, которое ещё недавно было волком. Воздух режет лёгкие, лапы не слушаются, мир качается туда-сюда, как корыто на верёвке.

Внутри — не пусто.

Внутри у меня теперь сидит чёрный волк со своим молчаливым кошмаром. А поверх — маленькая белая овца с жёлтыми цветами, которая продолжает улыбаться, будто ничего не случилось.

И я понимаю, что вопрос «что у тебя в голове?» больше никогда не будет простым.