Руки

Я не сразу поняла, что мир снова имеет форму.

Снег подо мной был холодным, но уже не режущим — будто я лежала не на земле, а на толстом слое ваты, который кто-то аккуратно постелил, чтобы приглушить боль. Воздух вокруг дрожал — не от ветра, а от собственного дыхания. Нечёткого, рваного.

Тело не слушалось.

Ноги были чужими.

Голова — пустой, оглушённой скорлупой.

Где-то за краем слуха звенели колокольчики.

Где-то ближе — тяжёлые шаги.

И ещё ближе — голос.

— Ну что ж… — сказал он тихо, так, будто разговаривал не со мной, а с самим собой. — Жива.

Тень склонилась надо мной. Я почувствовала запах — тёплый, человеческий, с примесью дыма и шерсти. Пастух. Тот самый, чьи руки сделали мир розовым и тихим мгновение назад.

Я попыталась поднять голову. Она едва дрогнула.

Пастух присел на корточки. Его лицо оказалось близко — слишком близко. Морщины возле глаз, тонкая полоска засохшей крови на щеке, лёгкая улыбка, не добрая и не злая. Улыбка человека, который давно привык принимать решения за тех, кто слабее.

— Тише, тише, — сказал он, протягивая руку. — Не дёргайся. В груди у тебя пустота, а в ногах — дрожь. У всех так после выстрела рядом.

Он коснулся моей шеи — уверенно, без страха. Его пальцы были тёплыми, мозолистыми. Не хищными. Человеческими.

Но всё равно страшными.

Я услышала, как внутри меня шевельнулось что-то тёмное.

Тяжёлое дыхание.

Знакомый запах мокрой шерсти.

Не трогай его, хотел сказать волк внутри меня.

Но слова не появились.

Пастух подцепил меня под грудь одной рукой — и я, лёгкая, как комок сена, поднялась над землёй. Я повисла в воздухе, беспомощная, маленькая, едва ощущающая собственный вес. Он даже не прижал меня к себе — просто держал, как держат ягнёнка, который не может идти.

— Совсем малышка, — пробормотал он. — Идти не можешь. Ну что ж… понесу.

Он поднялся. Его другая рука уверенно легла на длинную кривую палку, которой он обычно подгонял стадо. Палка упёрлась в снег, издав короткий сухой звук. Пастух перевёл дыхание и встал прямо, как человек, которому поручили работу, не терпящую ошибок.

— Вперёд, — сказал он.

И стадо послушно сдвинулось с места.

Звон колокольчиков ожил вокруг нас. Овцы потянулись за ним, за человеком, который знал дорогу. Пастух шёл неторопливо, шаг за шагом, и я чувствовала мерное покачивание его руки, как если бы он нёс ведро воды, стараясь не расплескать.

Иногда он поглядывал на меня.

Спокойно.

Без подозрения.

Без особого интереса.

Лишь как на животное, которое нужно довести до дома.

— Волк, — произнёс он вдруг, совсем негромко. Не ко мне. Как констатацию. — Хороший был. Упрямый. Не зря погиб.

У меня внутри что-то рванулось.

Как будто волк попытался поднять голову — но не смог.

Тяжёлое дыхание отозвалось эхом под рёбрами.

Пастух продолжил идти.

— Странно, — сказал он удовлетворённым, почти задумчивым тоном. — Как он тебя не съел. Уму непостижимо. Такие вещи я видел только пару раз… и оба раза ничего хорошего не кончалось.

Он чуть крепче перехватил меня.

Одной рукой.

Одной простой человеческой рукой.

— Ничего, — сказал он. — Посмотрим, что из этого выйдет.

В его голосе не было угрозы.

И не было заботы.

Только обычная деревенская уверенность человека, который привык разбираться в проблемах так же, как рубит поленья — не задумываясь.

Колокольчики звенели ровно.

Снег скрипел мерно.

Стадо двигалось за ним, как белое облако, покорное своему небу.

А я висела у него на руке, маленькая, слабая, едва дышащая — и чувствовала, как внутри меня два существа смотрят на пастуха из темноты.

Смотрят по-разному.

Одно — испуганно.

Другое — тихо рыча.

Но он, кажется, ничего этого не слышал.

И это было самым страшным.