Глава 5.0

— Ну что, теперь ты понял, Норман? Давай ещё раз перечислю, в чём тебя обвиняют. Нарушение общественного порядка. Порча имущества. И подозрение в действиях против [Картезиуса]. Теперь видишь, почему оказался в таком положении?

— Нет, ни капли. Особенно последнее — полная чушь.

— Вот как? А твои регулярные поездки в столицу разве не были частью подготовки?

— Ты же прекрасно знаешь, что я ездил туда только как представитель сестры — сдавать отчёты в штаб.

— И всё же [Картезиус] тебя подозревает. Поэтому я и допрашиваю тебя именно так. Не могу же я просто кивнуть и пройти мимо, когда ты всё отрицаешь. Те четыре происшествия, о которых ты мне рассказал, выглядят несвязанными, но именно из-за них у тебя копятся штрафные баллы. Тебе стоит быть готовым к наказанию.

Тут Джим театрально вздохнул.

— Мне, как твоему другу, правда тяжело, знаешь? Если бы тебя допрашивал кто-то другой, тебя бы наверняка без разговоров признали виновным, так что я взял это на себя.

— …Если вернуться к самому началу, что со мной будет, если так пойдёт и дальше?

— Казнь. У нас и без того людей не хватает, но выступить против [Картезиуса] — это уже прямой мятеж. Такого человека по-хорошему не отпускают.

— А если вмешаешься ты?

— Хмф.

Его улыбка изменилась.

Ухмылка, приклеенная к лицу до этого, стала глубже, явственнее.

Вот оно.

Суть всего.

— Сделка, Норман.

Эти слова прозвучали отчётливо.

— Выгода, которую я тебе предлагаю, проста: ты избежишь казни. Более того, я замолвлю словечко и сотру все твои штрафные баллы за этот инцидент.

А затем, прежде чем назвать условие, он произнёс:

— Я хочу, чтобы ты помог мне с военным применением Отступников.

●

— …Военным применением?

— Да. Не думаю, что мне нужно объяснять почему.

Лицо Нормана оставалось пустым.

Не бесчувственным — скорее он подавлял в себе какое-то чувство.

Джим улыбался.

Улыбался во весь рот, будто ничего более восхитительного на свете и быть не могло.

— Два года назад наша страна потерпела на поле боя сокрушительное поражение и в обмен на огромные репарации приняла временное перемирие. Но это только временно. Мы не знаем, когда война вспыхнет снова. И что мы будем делать тогда?

У каждого Отступника своя аномалия.

И каждая из них порождает происшествия в зависимости от душевного состояния носителя.

Но что, если использовать это на войне?

— Я до глубины души ненавижу этих чудовищ, которых называют Отступниками, — но признаю их полезность. На их содержание уходят средства, зато отдача как от оружия просто великолепна.

— …И?

— Я пришёл тебя завербовать, Норман. Твою способность обращаться с Отступниками я ценю выше, чем кто бы то ни было. Я хочу доверить тебе особый отряд Отступников, который сейчас собираю.

— ……

— Убивать врага на поле боя. Или, в зависимости от аномалии, проникать в вражеские государства как шпион. Наступает эпоха разведки, и, разумеется, я могу гарантировать тебе отличные условия и хорошее жалованье.

— ……

— Когда-то ты посвятил этой стране свою жизнь. Это то же самое, что снова взять оружие ради родины. Ну так что, Норман? Я хочу услышать твой ответ.

Норман даже плечом не повёл.

Не шелохнулся, не изменился в лице.

Он спросил только одно:

— А что насчёт тех четырёх?

— Разумеется, они станут твоими питомцами. Отныне — твоим оружием.

— Ясно. Тогда этого достаточно.

●

Всё произошло в одно мгновение.

К тому моменту, когда Джим это осознал, Норман уже стоял прямо перед ним.

Беззвучно, без малейшего присутствия — он вскочил на длинный стол. Джим не отводил от него глаз, руки и ноги Нормана были связаны, и всё же документы, которые Джим держал в руках, уже были втоптаны под подошвы.

И только разложенные фотографии Сидзуку и остальных остались нетронутыми.

— Гха?!

Джим попытался подняться — и не смог.

Удар ногой пришёлся ему в правое колено и сорвал движение.

Когда Джим качнулся вперёд, локоть врезался ему в голову.

А когда Норман шагнул со стола, он уже захватил его шею рукой.

— Подожди-ка се-

— Отказываюсь.

Раздался тупой хруст.

Норман сломал Джиму шейные позвонки.

Равнодушно отпустив обмякшее тело, он позволил ему откатиться прочь.

— …Я уже порядком от этого устал. Куда важнее — где мы вообще?

Тяжёлыми шагами он подошёл к столу у стены и опёрся на него.

— Сначала пойти остановить тех четверых, а потом вытащить сестру? Или оставить зачистку кому-нибудь другому?.. Нет, может, нам всем разом исчезнуть. На такой случай у меня заготовлены планы, но…

Бормоча себе под нос, он вдруг резко обернулся.

Сзади его насторожили две вещи.

Дверь слева была приоткрыта.

И тела, которое Норман только что уложил, нигде не было.

— А… понял.

Теперь он вслушивался больше ушами, чем смотрел глазами.

Сверху донёсся слабый, но отчётливый звук шагов.

— Вот оно как.

Кивнув один раз, он начал собирать вещи со стола.

Поправил одежду, распихал по карманам свои мелочи и складную трость, проверил, заряжен ли пистолет, и наконец надел на голову фетровую шляпу.

— Ну надо же… и вкус у него дрянной.

Причиной вздоха был вид за окном.

Под ним расстилался ночной Балдиум.

На такой высоте с таким обзором могло быть только одно место.

— …Башня Балдиума, значит.

●

Сильный порыв ветра ударил в лицо.

На самой вершине Башни Балдиума.

Здесь, в большой колокольне — символическом сооружении с огромным колоколом, — и ждал Нормана Хэмиша Джим Адамворт.

Каменная колокольня была просторной, её держали столбы по четырём сторонам. Стен не было вовсе, и потому весь город внутри крепостных стен лежал перед глазами, открытый беспощадному ветру.

А в центре, прямо под громадным колоколом, стоял Джим.

С живой шеей, хотя ещё недавно она была сломана.

— Тебе не кажется, что этот город странный?

Сказал он без всякого вступления.

— О крепостных стенах, окружающих город, не сохранилось никаких записей — когда их построили, неизвестно. Похоже, начало всему положили дворяне, поддержавшие основание [Картезиуса]. Богатые переселились сюда, им наняли людей для службы, и шаг за шагом из этого вырос город.

— И что?

— А теперь тот самый Балдиум, как ты и сам знаешь, стал гнездом чудовищ. Как минимум раз в неделю тут случается какой-нибудь инцидент с Отступниками, и ты всё носишься по городу.

Результат, бесконечно далёкий от первоначальной цели.

Да, этот город и впрямь был странным.

— Я считаю, что Балдиум — это экспериментальный полигон для Отступников. Штаб [Картезиуса] проводил расследование, но так и не нашёл окончательного ответа.

— Тогда ты… тоже Отступник?

Норман считал это невозможным.

Необычная регенерация.

Отступник с такой способностью его бы нисколько не удивил.

Проблема была в другом:

Джим занимал в [Картезиусе] вполне приличное положение.

— Боже упаси. Ещё не хватало, чтобы меня приравняли к этим чудовищам.

— Тогда кто ты?

— Моё исследование посвящено категориям Отступников, но поднять категорию можно только двумя способами: либо изнурительными тренировками, либо тяжелейшей физической и душевной нагрузкой. Второй путь — короткий, но у нас не так много подопытных.

— …Понятно. Какая мерзость.

— Да, это процедура искусственного бессмертия, призванная насильно создавать Отступников.

— Нелепость. Если ты и правда хочешь наладить массовое производство такого оружия, так и производи массово.

— Увы, процент успеха низок. Почти не срабатывает — ни на обычных людях, ни на самих Отступниках. Пока что успешным случаем остаюсь только я.

— Лучше бы ты оказался неудачным.

Норман сглотнул подступившую к горлу тошноту, придерживая шляпу под ударами ветра.

Этот разговор он не хотел затягивать.

Но Джим продолжал.

— Впрочем, теперь, когда я раскрыл тебе такую шокирующую правду, по сути ничего не изменилось. Людей у нас и так мало, особенно после того, как в последнее время начали исчезать сотрудники разведки. Да и когда я попытался тебя задержать, ты устроил небольшую бойню и перебил двадцать моих людей. Но это уже мелочи.

— Когда на меня идут с намерением убить под видом задержания, выбора у меня нет.

— Ха-ха-ха. Ну и? К побегу и убийствам в твоём списке подозрений теперь добавилось ещё кое-что?

— Это ведь ты стоял за всем с самого начала, верно?

●

Норман щёлкнул в голове всеми переключателями.

Когда он действовал вместе с Сидзуку и остальными, он умел мгновенно перестраивать мысли, навыки и поведение.

Не потому, что сдерживался, — наоборот, потому что так они могли раскрыть свои силы до конца, а происшествия решались во много раз быстрее.

И, что важнее всего, именно этого он от них и требовал.

— …О? И о чём же ты сейчас думаешь?

— Угон поезда был сделан грамотно.

— Ты про переключение стрелок?

Джим не дрогнул.

Скорее даже улыбнулся так, будто чего-то подобного и ждал.

— Нет, ещё до этого. Как люди Нокера Кромвеля проникли в грузовой вагон? Если бы они вошли вместе с пассажирами, я бы заметил.

— Тогда либо… они сели после пассажиров, либо прятались там заранее.

— Именно. А значит, была подготовка — и не только со стороны самих исполнителей.

— И ею был…?

— Мэри Уоллвуд была главой транспортной компании.

Женщина, убитая в первом деле, была талантливой руководительницей, которая после смерти мужа взяла на себя перевозочный бизнес.

Но она умерла.

А для окружённого стенами Балдиума транспортная компания значила очень многое.

— Если она умерла, работа компании либо остановилась бы, либо хотя бы пошла трещинами.

Говоря это, Норман словно заново раскладывал у себя в голове всё увиденное.

Как карту.

Свою комнату. Гостиную. Мебель, оставшуюся нетронутой. Мелкие вещи, расставленные повсюду и хранящие в себе информацию.

Сначала — модель поезда.

Затем — упавшая на пол ночная рубашка женщины.

А за ней его мысль повернулась к следующему:

— Жаклин Харли убила Бронте Байрона — покупателя антиквариата и ценностей среди знати.

Окровавленная повязка.

— Из-за устроенного ею происшествия его убили, подпольный бордель всплыл наружу, полиция начала трясти знать, та оказалась под давлением, и её передвижения стали куда более ограниченными.

Повязка ведёт дальше — к потускневшей коробке с потускневшими золотыми монетами.

К желанию, которое Потрошительница пыталась выправить.

К аду, что её создал.

— История скачет туда-сюда, тебе не кажется?

— На этом этапе — да.

Но если идти по комнате воспоминаний и смотреть на увиденное, история начинает складываться иначе.

Большое бриллиантовое кольцо, которое пыталась похитить Фильги Мьюл.

Оно скатилось прямо на женскую ночную рубашку.

— Дело фантомной воровки. В том случае музей был практически уничтожен и перестал работать. А значит, возник вопрос: что делать с уцелевшими экспонатами? Оставлять их в разрушенном музее нельзя.

— Их купили бы богачи. Или перевезли бы в другое место в городе. Или в музей за пределами города.

— Верно. Но после истории с борделем передвижения знати стали ограничивать. Особенно те, кто охотился за антиквариатом, вряд ли захотели бы делать крупные покупки после смерти Бронте Байрона. К тому же на всей этой истории уже висела дурная репутация — и бордель, и разрушенный музей. Найти покупателя внутри города было бы трудно.

Коробка с золотыми монетами исчезает из комнаты.

— Тогда экспонаты наверняка попытались бы вывезти в музей вне Балдиума. А кто этим занимается? Перевозками занимается транспортная компания.

— И этой компанией была фирма Уоллвуд, так? Ты проверил?

— Да. Среди тел в экспрессе был директор музея. В списке перевозимых ценностей значилось то самое кольцо, а среди документов были бумаги, оформленные компанией Уоллвуд.

Нашли тогда вагон-ресторан.

Среди мёртвых были дворяне и состоятельные торговцы ценностями.

И среди них — директор Балдиумского музея, который лично сопровождал вывоз коллекции.

— Хм. Но почему они сознательно доверили перевозку компании, чья глава недавно была убита? Разве это не слишком рискованно?

— Вот тут история возвращается к самому началу.

— А-а. Понятно.

Джим понимающе кивнул.

Норман же оставался неподвижен и лишь медленно выдохнул.

— Ты ведь раньше говорил, что был в хороших отношениях с миссис Мэри, так?

И вот тут случился угон поезда.

Те четыре инцидента были отдельными.

Но в то же время — не были.

Они сходились в одно.

— Все четыре происшествия были связаны.

— Хочешь сказать, что это всё дело моих рук?

— Да.

Кивнув, Норман соединил кончики пальцев.

Вот теперь начинается главное.

— Нокер Кромвель сказал: «Я знал, что ты будешь в этом поезде». Действительно, поэтому он и захватил его. Но если подумать спокойно, это странно. Его вышвырнули из [Картезиуса]. Я езжу в столицу регулярно, но не по точному графику, а то, что в этот раз со мной поедет Кларес Эйристеп, решилось совсем недавно.

Нокер Кромвель пошёл на это потому, что рядом с Норманом Хэмишем была Кларес Эйристеп.

Но откуда изгнанник [Картезиуса] узнал это?

— И ещё. Как Мэри Уоллвуд заметила перемену в Альфреде Кёртисе? Неужели всё действительно началось с невинного разговора о будущем? Может быть. Но только что пробудившийся Отступник сделает всё, чтобы скрыть перемену в себе. И всё же… ей кто-то об этом рассказал?

Если эта мысль хоть немного царапает сознание,

— тогда всё сходится.

Кто-то сообщил Мэри.

Кто-то подсказал Жаклин, что будет, если она убьёт Байрона.

Кто-то подвёл под удар директора музея.

Кто-то сообщил Нокеру о моих передвижениях.

— За всем этим кто-то тянул нити из-за кулис.

Все эти догадки — тончайшая ниточка.

Такую можно увидеть только тогда, когда подозрение наваливается на подозрение.

Но если принять её существование,

она обвивает всякого, кто к ней прикоснётся.

Нити сплетаются и растягиваются по всему городу.

Злой умысел, вытканный чьей-то волей.

Настолько тонкий, что его нельзя увидеть. Нельзя заметить.

Тонкий. Тонкий.

Паучий.

— И этим кем-то был ты.

●

— Великолепно. Совсем как у знаменитого сыщика.

Но затем Джим тут же добавил:

— Только разве не ты сам говорил, что «кто» и «как» — дело не главное? Ты должен объяснить «почему», а не всё остальное.

— Мне всё равно. Я же не отчёт сейчас пишу.

— Вот именно, Норман! Вот именно это твоё отношение!

Улыбка мгновенно исчезла с его лица.

С гримасой обиженного ребёнка он выкрикнул:

— Ты! Ты не слишком ли уж равнодушен ко мне?!

— ……………………… А ты сам как думаешь?

— Разве мы с тобой не друзья?! И всё равно ты вечно говоришь только об этих чудовищах! Я не про сегодняшний допрос! Я про всё остальное — про стабилизацию способностей, про способы их применения! Ты иногда заглядываешь в мою лабораторию, спрашиваешь только то, что тебе нужно, и тут же уходишь! Ты вообще представляешь, как мне больно, когда ты так уходишь?!

— …Погоди. Это что, и есть твоя причина? Ты устроил всё это только потому, что хотел моего внимания?

— Нет, разумеется, у меня была и практическая цель.

С жуткой лёгкостью вернув себе здравость рассудка, Джим продолжил:

— Если говорить начистоту, меня интересовало то, что находится за пределами третьей категории. Я думал, ты что-то об этом знаешь, Норман, но, как я уже сказал, ты слишком холоден. Вот я и решил, что если загоню тебя в опасные ситуации разными способами, то, возможно, сумею вытащить из тебя хоть что-то.

— Этот тип… Ты хотел вытянуть из меня информацию, но что, если бы я и вправду погиб в одном из тех происшествий?

— Ну, я верил, что не погибнешь. Хотя в итоге вышло не очень. Ты так ничего мне и не сказал, а слежка за теми четырьмя во время боевых ситуаций не дала результата — за [Цветком Слёз] и [Адской Гончей] следили впустую, шпион при [Самоцвете] погиб при обрушении музея, а шпиона возле [Феи] и вовсе перебили люди Шахтёра.

— Не смей делать вид, будто тебе жаль погибших.

— Да-да, но… но ты всё равно слишком холоден!

— Что это за эмоциональный тон? Пытаешься меня рассмешить?

— Хе-хе… если бы ты засмеялся, мои усилия уже не были бы напрасны…

— ……

— О-о, вот этот твой холодный взгляд. У меня аж мурашки.

У меня от его выкрутасов только физиологическое отвращение.

Но Джим всегда был таким.

Он сделал всё это ради внимания Нормана.

Сделал всё это, чтобы вытащить из него знания.

Я этого не понимаю.

И не хочу понимать.

— Вот и вся история! Всё раскрыто, мой друг, мой сыщик! Раз уж я однажды тебя подставил и попытался убить, теперь мы квиты, так почему бы нам не изучать и не контролировать этих чудовищ вместе?!

— Не неси чушь.

Даже теперь.

С одной стороны, он загнал меня в угол и подставил.

С другой — не колеблясь пытался убить.

И при этом всё ещё думает, будто после этого мы можем спокойно поговорить и снова стать друзьями.

Высшая степень эгоизма.

Играть чужими сердцами, лгать, высокомерно делать только то, что самому хочется.

— Чудовища… Ты назвал их чудовищами?

Что-то скрипнуло.

Моё сердце.

Скрежетнуло.

Реальность передо мной.

Человек напротив.

Даже когда их нельзя ни коснуться, ни по-настоящему почувствовать, они всё равно трутся о тебя — и от этого возникает этот мерзкий скрип.

— …А-а. Так вот оно что.

Я сам не заметил, как цокнул языком.

Вот оно.

Вот почему.

Вот почему Норман живёт в этом городе.

●

— Ты называешь их чудовищами. Но, если честно, какая же это мерзость. Посмотри лучше в зеркало.

Клеймить Отступников чудовищами.

Использовать их как оружие, как инструменты.

Подминать под своё удобство, свои желания, своё самолюбие.

Не признавать за ними прав человека — видеть только способности.

— Так кто же из нас чудовище?

Если они сами совершают преступления, если используют свою силу как хотят, тогда ясно, что за это их нужно карать.

Но если нет?

Если это несчастный случай из-за способности? Если сила вышла из-под контроля, но человек сам не перешёл черту?

Люди бывают с самыми разными мыслями.

И с самыми разными способностями.

И разве так уж велика разница между тем, что чья-то инаковость просто чуть больше, чем у прочих?

Конечно, не настолько.

Они тоже должны иметь возможность жить — не совершая преступлений, стараясь поступать правильно, оставаясь не такими, как все, и при этом делать что-то ради других, жить так, чтобы никому не мешать.

— Дело не в том, чудовище ты или нет. Дело в том, что чудовища творят зло. Как ты.

— Странные вещи ты говоришь, Норман. Разве ты сам не используешь тех четырёх девушек?

— А, да. Это правда. Ты прав.

Со стороны я, вероятно, и сам мало чем отличаюсь от Джима.

Ради собственного удобства я ставлю тех четырёх выше всех остальных, прогоняю людей, убиваю, отвергаю.

— И всё же даже такого чудовища, как я, они сумели полюбить.

Каждая по-своему призналась в любви чудовищу по имени Норман.

[— Да. Этот тон меня согревает.]

[— Каким бы ни был твой облик, пожалуйста… взгляни на меня настоящую.]

[— Пока ты называешь меня сыщицей, я и дальше ею останусь.]

[— Какой бы выбор ты ни сделал, он радует меня сильнее всего на свете.]

Они принесли краски в мой пустой мир.

Поэтому я не позволю тебе насмехаться над их чувствами.

Смотреть на них сверху вниз.

Если простить такое невозможно — тогда я поставлю на кон всё, чтобы это закончить.

— Поэтому я тебя убью. Если ты не умрёшь, я буду убивать тебя, пока ты не сдашься. А если не сдашься — буду убивать, пока ты всё-таки не умрёшь.

— Великолепно! Тогда давай! Попробуй вывести, докажи, что способен убить того меня, который существует сейчас! Будь ты детективом, а я — злодеем!

— Мне плевать, какие у нас роли. В конце концов нас обоих описывает только одно.

И это:

— Мы кроты из одной норы. Кроты, пожирающие друг друга. Очень по-чудовищному, разве нет?

●

Холодный взгляд сыщика пронзил злодея насквозь.

Лёгким движением он выщелкнул из кармана складную трость, удлинил её и естественно перехватил посередине.

Злодей широко ухмылялся, глаза его сверкали, а обе руки уже были подняты в стойку.

Между ними было всего несколько метров.

Свет падал от электрических ламп на четырёх каменных столбах и от луны.

— Ну что, повеселимся, Норман!

Злодей шагнул вперёд с пугающей лёгкостью.

Но эта лёгкость уже была нечеловеческой.

Расстояние исчезло в один миг, и острый правый прямой, выверенный как по учебнику, понёсся вперёд.

— Ох?!

Хрустнуло.

Это был звук локтя злодея, ломающегося, как сухая щепа.

Сыщик техникой отбил подлетающий кулак левой рукой, державшей трость.

А прежде чем правая рука злодея полностью выпрямилась, он поймал её тростью, заблокировал сустав и, пустив в ход инерцию рывка, безжалостно сломал.

— Второй раз.

И на этом он не остановился.

Обвив левой рукой правую руку злодея, он довернул кисть, сместил наконечник трости и нацелился в горло.

Тупой удар рукоятью — и в следующее же мгновение выдвинувшийся конец трости врезался точно в гортань.

— Ггр…

Изо рта вырвался глухой, нечленораздельный звук.

Удар раздробил горло и смял шейные позвонки за ним.

Шея согнулась под неестественным углом, как сломанный цветок камелии.

Мгновенная смерть от контрудара.

Но на лице, всё ещё прикреплённом к переломанной шее, улыбка стала только шире.

— Ха… как и ожи…

Договорить он не успел.

Сыщик уже двигался дальше.

С силой оттолкнувшись левой ногой, он врезался злодею в правое колено, раздробив его.

Отдельно от силы мышц и аномалий, просто исходя из человеческой анатомии, колено не выдержало.

Пока тело качалось, он ухватил голову врага.

— Хх!

Короткий выдох — и лицо злодея со всей силы вбилось в каменную плиту.

Череп с мерзким звуком треснул.

Не теряя инерции от удара, сыщик провернулся на пятке и снова выпрямился, разворачиваясь лицом к врагу.

Красная кровь залила плиты.

Лоб был разбит, мозг — наверняка повреждён.

Уязвимые точки человеческого тела.

Его устройство.

Где и как эффективнее всего разрушать человека.

Сыщик, когда-то бывший армейским медиком, знал всё это слишком хорошо.

Ужасно — применять знания и навыки, призванные спасать, ради убийства.

Но всё же.

— Третий раз.

Глядя на тело с переломанной шеей и расплющенным лицом,

— Но-о-орман!

злодей вдруг вскочил, выкрикивая имя сыщика.

Шея уже срослась, лицо тоже начинало восстанавливаться.

Первые секунды он ещё пошатывался и говорил невнятно, но очень быстро всё вернулось в норму.

— …Омерзительно.

Прямо на глазах раны затягивались, будто кто-то пустил плёнку назад.

Кровь, уже выплеснувшаяся наружу, осталась на камне, но мясо, медленно заполнявшее пробоины, вызывало лишь отвращение.

— Не говори так, Норман! Ты ведь и сам можешь делать нечто подобное, разве нет?

Хохоча, злодей распахнул руки и снова двинулся на него.

На этот раз слева в лицо полетел хук, резанув ночной воздух.

Сыщик просто опустился на одно колено и нырнул под удар.

Кулак лишь слегка задел его лицо, распоров ухо и брызнув кровью.

Войдя внутрь дистанции, он довернул корпус вправо и вогнал правый локоть в туловище врага.

— Гх… а…!

Удар пришёлся точно в область сердца.

Используя собственную инерцию злодея, локоть вошёл глубоко и раздробил рёбра.

Не давая тому контратаковать правой рукой, сыщик зацепил рукоятью трости правую пятку и рывком выбил опору.

Злодей повалился навзничь.

— Четвёртый раз.

Схватив его за лацкан смокинга, сыщик остановил падение и вогнал древко трости в левый глаз.

С влажным хлюпаньем глазное яблоко лопнуло.

Когда он выдернул трость, злодей медленно рухнул назад.

— Вот это уже было довольно грязно.

Он небрежно стёр кровь с трости о каменные плиты.

Но взгляд не отрывал от врага ни на миг.

— …………Жестокие вещи ты говоришь, Норман.

— …Меня уже тошнит от этого.

Вздохнув, он смотрел, как злодей поднимается снова.

Точнее — как закрываются раны.

Как в обратной перемотке зарастает разбитая глазница.

Он раздавил все жизненно важные точки, ломал шею, бил по мозгу, даже разорвал глаз — и всё равно каждая рана затянулась.

Смотреть на это было мерзко.

И всё же он не отводил глаз, врезая увиденное себе в память.

И тут —

— ?!

В правый бок ударил обжигающий жар.

От пронзительной боли он невольно согнулся, зажимая ладонью хлынувшую из бока кровь.

— Ха-ха-ха, у меня тоже был козырь в рукаве.

В руке злодея оказался маленький пистолет.

Однозарядный, компактный, такой можно спрятать в рукаве.

Слишком пристально следя за регенерацией ран, сыщик опоздал с реакцией.

— А ведь я целился тебе прямо в сердце.

— …По положению ствола, по твоему взгляду, по углу руки я мог бы просчитать траекторию. Просто… на миг отвлёкся и не успел уйти до конца.

— Фуфуфу… ну и вещи ты говоришь так буднично.

Даже пока он зажимал свою рану, злодей не скрывал восхищения.

Пошатывался он теперь уже, похоже, от потери крови — и всё равно улыбался.

— Техника у тебя была великолепная. Теперь я понял, что бессмертие ещё не означает невозможность умереть. Когда всё закончится, мне придётся заново пройти через тренировку навыков. Рана у тебя, кстати, тоже выглядит не слишком хорошо — может, закончим на этом?

— Да плевать.

Норман выплюнул эти слова и выпрямился.

Ноги подрагивали. Но всё же.

— Норман! Не перенапрягайся! Я ведь не хочу, чтобы ты на самом деле умер!

— Заткнись.

Когда Джим оказался на расстоянии вытянутой руки, Норман вдруг сорвался с места.

Как хищник, забывший о собственной ране, он скользнул ему за спину.

— ?!

И вонзил в грудь тонкий клинок — лезвие, спрятанное внутри трости.

— Что ты… делаешь, Норман! Я не против объятий, но зачем же сразу тыкать мечом?!

— В жизненно важное не попал. …Хотя если начнёшь дёргаться, клинок может сместиться и задеть крупный сосуд.

Услышав это, Джим застыл.

Даже если он сам не умрёт, Норман погибнет, стоит только ему дёрнуться неудачно.

Сыщик слишком хорошо знал, куда можно попасть, а куда нельзя.

— И потом… это не бессмысленно.

●

Норман шагнул вперёд.

Клинок давил Джиму под колено, и тот вынужден был двигаться вместе с ним.

— Ты, может, и почти бессмертен, но именно что почти. Пролитую кровь ты не возвращаешь. Устройство тела у тебя всё ещё человеческое.

Ещё шаг.

— И у этой регенерации должен быть предел. Последние раны заживали заметно медленнее, чем первые.

Именно поэтому Норман позволил себя подстрелить.

Чтобы засечь, сколько времени заняло восстановление глаза.

Ещё шаг.

— Будь ты по-настоящему, абсолютно бессмертен, такой разницы бы не было. А раз она есть, значит, у твоего восстановления есть предел. За счёт какого ресурса — я не знаю. Но раз я вижу этот предел, мне достаточно и этого.

— Ты… ты даже до такого додумался?!

Ещё шаг.

Вероятно, определений великого сыщика много.

Но если сыщиком считается тот, кто не упускает даже мельчайшей детали ради истины, тогда Норман Хэмиш, без сомнения, заслуживает этого звания.

Ещё шаг.

Ещё один.

— Норман, ты же не хочешь…!

— Именно этого я и хочу.

Ещё шаг.

И они подошли к самому краю колокольни.

Ещё один — и дальше только прямое падение вниз.

Там внизу была лишь сплошная чернота — резкий контраст далёким огням города.

— Неужели даже ты умрёшь, если рухнешь с такой высоты?

— Но ты ведь тоже умрёшь! Ты что, решил погибнуть вместе со мной?! Это даже по-своему было бы интересно!

Тут даже Норман не удержался от кривой усмешки.

— Да ты издеваешься.

Он зашёл так далеко — а этот упрямец до сих пор не хочет отступить только потому, что вместе с ним погибнет и сам Норман.

— Зачем тебе заходить так далеко?

— Потому что иначе тебя не остановить.

— Ты уверен? А как же люди, которые тебе дороги?

И когда это прозвучало, Норман увидел их.

Сидзуку.

Элтиль.

Лонздер.

Кларес.

То ли от потери крови, то ли ещё почему — но казалось, будто все они кричат ему, чтобы он остановился.

И ещё один вопрос донёсся словно из глубины его собственного сознания.

— Зачем ты это делаешь?

— …Ха.

Норман тихо рассмеялся.

Не над злодеем Джимом Адамвортом.

А над этими призрачными голосами перед собой.

Или, возможно, над самим собой.

— Элементарно, мои дорогие.

В следующее мгновение мимо со свистом пронёсся ветер.

Ему даже не пришлось делать тот последний шаг.

Героев, которые пытаются защитить город, кто-то всегда толкает в спину.

Норман Хэмиш и Джим Адамворт вылетели в пустой воздух.

Тёмная бездна внизу казалась чашей водопада в каменном каньоне.

Высокий шпиль в ночи — отвесной скалой, с которой они сорвались вниз.

И сыщик, и злодей полетели к этой чаше.

●

Разрываемые свирепым ветром, они оставляли за собой дуги крови.

Пока жизнь вытекала в пустое небо, Нормана охватило чувство дежавю.

Это было видение Сидзуку.

Падение с огромной высоты.

Наверное, именно это она тогда и увидела — не в силах сделать ничего, кроме как смотреть снизу вверх.

Но Норман верил.

Что в ситуации, где его смерть была почти предрешена, одна Сидзуку рядом не останется.

И тогда он увидел, как капли крови, которые должны были лететь вниз, вдруг закружились в воздухе.

А в следующее мгновение услышал голос.

Голос, донесённый ветром.

— Вот вечно ты никуда меня не зовёшь, сэнсэй.

И вместе с этим голосом Норман врезался будто бы в доску.

Нет.

Не в твёрдую преграду.

Это была тончайшая воздушная стена.

Сама по себе она бы лопнула в тот же миг, слишком слабая, чтобы выдержать хоть какое-то сопротивление.

Но таких стен выстроились десятки, сотни — слоями, одна под другой, по траектории его падения.

Прорывая каждый следующий слой, он не разбивался о них, зато его скорость постепенно гасилась накопленным сопротивлением.

Слой за слоем они искажали саму природу воздуха, чтобы защитно окутать драгоценное для кого-то существо.

───<Рука Феи — Сприган защищает свои сокровища>.

Разумеется, одного этого было бы мало.

Хрупкие воздушные стены, сделанные намеренно ломкими, чтобы смягчить удар по телу Нормана, не могли полностью остановить падение.

— И у помощницы тоже есть предел тому, сколько она способна потом разгрести.

Поэтому сыщика подхватил [Самоцвет].

Где-то на середине башни смуглая женщина обняла Нормана в полёте.

Как она это сделала?

Ответ на этот вопрос всегда был прост.

Используя сверхчеловеческие физические возможности, она взбежала по наружной стене башни.

Потом провернула корпус, снова вернулась к стене за счёт центробежной силы и,

— Хх!

вогнала в камень укреплённую руку.

Кисть и часть предплечья проехались по наружной стене, пока они вместе скользили вниз.

Резко остановить падение было бы слишком тяжело для нынешнего тела Нормана.

Да и сама она уже почти теряла сознание от удара, которым пришлось вцепиться в стену.

И потому она стала сползать вниз, используя собственную руку как тормоз.

С её девиантной физикой и её телесными функциями это был лучший способ спасти его.

───<Незапятнанная Самоцветная Наковальня Небесной Девы> указывает на истину.

— Убью, если не поймаешь его!

С высоты в несколько метров над землёй она швырнула Нормана вниз — настолько бережно, насколько вообще могла.

Но даже после этого опасность для его жизни не исчезла.

Внизу почти не было света, всё вокруг тонуло во мраке.

И то, что высота сократилась с десятков метров до нескольких, ещё не означало конца ада.

— Ван!

Тогда рванулась чёрная [Адская Гончая].

Она подбросила в воздух своё огромное тело и подставила половину себя под падающего Нормана.

Гладкая, красивая, блестящая шерсть.

Совсем не думая о собственном приземлении, она приняла хозяина на живот.

А затем огромный пёс рухнул на каменную мостовую.

Весь удар пришёлся по нему, и Норман ощутил это почти как прыжок на постель.

Тот самый ад, который должен был ждать его внизу, встретил его телом [Адской Гончей].

Даже став зверем, она всё так же горела непоколебимой преданностью.

───<Чёрный Демонический Адский Пёс Братскдог сияет в аду>.

— Господин Норман!

[Адская Гончая] тут же вернулась в человеческий облик и подняла его на руки.

Норман избежал смертельного исхода и от ножевой раны в груди, и от пули в боку, но крови потерял слишком много — так долго он бы не протянул.

Элтиль держала его на руках.

Рядом, потирая содранное запястье, подбежала сыщица.

Чуть в стороне на колени опустилась [Фея] и распахнула аптечку.

Но Норман всё не приходил в себя.

— Я не позволю тебе умереть так, Норман.

И тогда [Цветок Слёз] положила ладонь ему на грудь.

Оголив длинные белые волосы.

Оголив тонкие, почти рыбьи на вид руки.

Девушка, которая терпеть не может прикасаться к чему-либо, использовала свою силу ради единственного мужчины, к которому хотела прикоснуться сама.

— Норман.

Сидзуку [Цветок Слёз] зовёт того, кто для неё — покой.

— Господин Норман.

Элтиль Сириусфламме зовёт того, кто её не боялся.

— Норман.

Лонздер Эхэнсдия зовёт того, кто дарит ей праведность.

— Норман-сэнсэй.

Кларес Эйристеп зовёт того, кто не даёт ей заскучать.

— А…

И из него вырвался звук.

Резонанс.

Способность Сидзуку, усиленная через всех четверых, влилась в сердце Нормана.

Прежде она не могла до него дотянуться.

Но теперь — смогла.

То, что они хотели донести до любимого, было очень простым.

───<Резонанс Сохранившихся Отголосков сотрясает сердце>.

— …………Хааа.

Свет вернулся в глаза Нормана, и он увидел четырёх девушек вокруг себя.

Сидзуку обливалась потом от непривычного использования силы.

Элтиль крепко прижималась к нему, не выпуская из рук.

У Лонздер на губах дрожала слабая улыбка, а сигарета в её пальцах так и осталась неприкуренной.

Кларес не улыбалась вовсе — только торопливо начинала лечение, и на лице её застыло отчаяние.

Норман уже собирался сказать что-нибудь остроумное, но вместо этого выдал:

— ………То, что сейчас было, — это правда потрясающе. Хочу, чтобы вы повторили.

За это его тут же ткнули, ущипнули, пнули, а заодно как следует надавили на раны, так что, видимо, получилось не так уж удачно.

●

— Но-о-о-о-о-о-рма-а-а-а-ан!!

Пока чёрное небо постепенно белело, впуская рассвет, по воздуху пронёсся крик.

Все пятеро обернулись — и увидели Джима.

Вид у него был слишком ужасен даже для слов «весь в ранах».

Тело было залито кровью с головы до ног, переломанные кости во многих местах торчали наружу, руки и ноги изгибались под нелепыми углами, а походка была такой шаткой, что смотреть на неё становилось не по себе.

— Я видел это! То, что произошло только что! Вот оно — то, чего я искал! Ха-ха-ха! Я так и знал! Всё это время ключом был ты, Норман! Потрясающе!

И всё же глаза его сияли радостным светом.

— …………Тьфу. Опять вылез. Он и раньше был таким?

— По сравнению с тем биологически омерзительным мужчиной, которого я помню, он, конечно, заметно изменился…

— Он и раньше был мерзким, но теперь это уже совсем перебор.

— Если учитывать ситуацию, это и есть тот самый зачинщик? Какая гадость… Что скажете, сэнсэй?

Редчайший случай — все четверо были единодушны, морщась при виде Джима.

А Норман, пошатываясь, всё же поднялся на ноги и сделал шаг вперёд.

— …………Джим, а ты и правда настырный.

— Прости, Норман! Я так надеялся на двойное самоубийство вместе с тобой, но теперь это уже невозможно! Однако сейчас! Те фигуры, в которых эти четверо тебя спасли! Что это было?!

Тело Джима заживало уже заметно медленнее прежнего.

— То свечение их тел! Оно имело совершенно иную природу, чем их обычные способности! Скажи, что это было?!

— …………………………Хаа.

Вздох, сорвавшийся у Нормана, был долгим и полным покорности судьбе.

— …………Я называю это [Критическим состоянием].

— [Критическим состоянием]?! И что это значит?! Что за усиление такое?!

— Это не усиление, Джим. Скорее наоборот.

Это всего лишь:

— Если по-простому, это предохранитель. Наглядный способ видеть по телу, насколько сейчас активирована способность. Это не расширяет их возможности. Даже если способность уже стабилизировалась, в ней всё ещё остаётся слишком много неизвестного, и риск потери контроля не равен нулю.

— ………………Тогда то свечение…

— То, что ты видел раньше, — это [Стабильное состояние]. То есть уровень нагрузки, при котором опасности нет. А когда всё доходит до [Глубокого состояния] — прямо перед тем, как сила срывается из-под контроля, — свечение становится ярче и заметнее. По сути, это просто индикатор.

Вот почему Норман, когда они сражаются, обычно просто стоит рядом или позади.

Чтобы прямо в бою оценивать нагрузку на их способности и немедленно остановить их, если что-то пойдёт не так.

Он всегда присматривает за ними.

— Способности Отступников напрямую связаны с эмоциями, так что даже если они их не используют, при сильном всплеске чувств тело немного светится. Но это уже побочный эффект, не стоящий отдельного упоминания.

— ………………Нет, что ты такое говоришь, Норман? Не усиление? Нет, не в этом дело! Стабилизация способностей и визуализация степени активации! Так ведь ими становится легче управлять!

Джим пришёл в неописуемый восторг.

Наконец-то ухватив эту область, он завыл, уже не сдерживая эмоций.

— Как ты вообще до этого додумался?!

— Да там ничего особенно сложного. Просто ещё одно применение способности.

А потом, тяжело дыша и пошатываясь, Норман продолжил:

— Мне, честно говоря, не хочется много об этом говорить, но достаточно просто быть заботливым и держаться рядом со своей партнёршей. Например, в случае с Сидзуку ей пришлось сменить причёску под новый наряд. Её прекрасные волосы — тонкие, гладкие, струящиеся. Сначала мы брали по одной пряди и сосредотачивали внимание именно на ней. Это было на удивление приятно. Всё-таки так я мог всё время касаться и рук Сидзуку, и её волос. Мы сидели лицом к лицу, или она забиралась ко мне на колени, или прижималась спиной. Поначалу она ужасно смущалась, и это было очень мило, а мне было радостно видеть, как постепенно она начинает чувствовать себя рядом со мной свободнее. Как кошка. В этом ведь тоже часть очарования Сидзуку. На улице она держит небольшую дистанцию, но когда мы остаёмся вдвоём, она липнет ко мне по-настоящему. Сейчас мы уже можем спокойно сидеть, прилипнув друг к другу, и заниматься каждый своим делом. Когда я это понял, меня и правда тронуло. Правда, тебе всё равно этого не увидеть. И вообще, я не намерен позволять другому мужчине видеть её такой, а если кто-то всё же увидит, мне останется только убить его.

Норман перевёл дыхание, а потом заговорил уже об Элтиль.

— У Эль из-за побочного эффекта превращения изменился цвет глаз, поэтому заставить их светиться было просто. Сложность возникла, когда она была в собачьем облике. Чтобы её шерсть полыхала огнём так, чтобы это действительно было видно, мы начали с того, что я вычёсывал её по всему телу. У Эль в облике пса шерсть такая мягкая и пушистая, что я несколько раз засыпал, пока гладил её. А потом засыпала и сама Эль, и когда я просыпался, её превращение уже сходило на нет, и я обнаруживал у себя в объятиях её обнажённое тело — это было нечто. Открываешь глаза, а перед тобой такое великолепие. Но, если честно, главное очарование Эль не в этом, а в её доброте и преданности. Она отдаёт мне себя целиком, во всём. Иногда мне даже больно от того, что я порой позволяю себе обращаться с ней грубовато. Хотя часть меня почему-то при этом всё равно довольна. И это меня беспокоит. Иногда мне правда хочется прожить ленивую жизнь, вечно позволяя Эль заботиться обо мне.

Потом настала очередь Лонздер.

— С Лонздер сначала мы заставляли светиться не рисунок, а сосуды вместо татуировок. Но это выглядело слишком жутко, а мне хотелось, чтобы Лонздер выглядела красиво и стильно. Поэтому мы стали рисовать линии прямо на её коже чернилами и уже их заставлять светиться. Самое трудное было в том, что я выводил эти линии пальцами по телу Лонздер, а это и глаза, и пальцы убивало. К тому же она всё время дразнила меня и мешала работать. Я едва удерживал остатки рассудка, убеждая себя, что это необходимая процедура. Хотя, если начистоту, её поддразнивания мне очень нравятся. Да вообще Лонздер хороша в любом виде. Она и сама как-то сказала нечто в этом духе: даже если собрать вместе все драгоценности мира, их ценность всё равно не дотянет до её собственной. Погоди, разве я сейчас не сказал то же самое? Ну и ладно. Такое можно повторять сколько угодно. Я всё время невольно смотрю на неё с восхищением.

И наконец — Кларес.

— А вот у Кларес вообще всё случилось само собой, без каких-либо особых усилий с моей стороны. Ну, от гения другого и не ждёшь. Самое интересное было уже потом — когда мы вместе придумывали ей крылья. Кларес ведь ужасно любит всё модное, так что согласиться на что-то посредственное она просто не могла. Нужно было сделать что-то по-настоящему фейское. Что-то, что подойдёт именно ей. И пока мы возились с этим, Кларес всё время играла со мной, а я, признаю, получал от этого определённое удовольствие, когда честно говорил о своих реакциях. Тут уж ничего не поделаешь: Кларес особенно очаровательна тогда, когда улыбается и наслаждается тем, как я на неё откликаюсь. Ты, наверное, не поймёшь, но улыбки Кларес только со стороны кажутся одинаковыми — на самом деле они совершенно разные в зависимости от оттенка голоса, угла губ и массы других мелочей. Одно только умение это различать заставляет время лететь незаметно. Она и правда девушка, способная околдовать.

И, закончив, он подвёл итог:

— Видишь? Ничего сложного. Любой сможет, если по-настоящему заботится о другом человеке.

— …………………………………………

Все четверо онемели.

Сидзуку едва не уронила снайперскую винтовку.

Из горла Элтиль вырвался какой-то странный звук.

Сигарета выпала из пальцев Лонздер.

Даже обычная улыбка Кларес исчезла — рот её просто приоткрылся от шока.

Все они знали, что Норман ими дорожит.

Но даже так — он не был человеком, который так открыто выплёскивает чувства.

И уж тем более не был тем, кто станет говорить вещи, насквозь пропитанные таким неприкрытым желанием.

Это было совершенно на него не похоже.

— Неужели… это мои <Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов>…?

Среди всех только Сидзуку первой догадалась, что тут может происходить.

Чтобы спасти Нормана, она совсем недавно применила к нему свои <Воющие отголоски> — и в этом было что-то неправильное.

Во-первых, прежде её способность на нём не работала.

Во-вторых, она ни разу ещё не заставляла резонанс проходить через другого человека и ударять дальше в третью сторону.

Для неё самой это тоже был первый раз.

Не из-за этого ли теперь слова Нормана выплёскивались наружу без всякого контроля?

Она не знала.

Не понимала ничего.

Но всё же —

эти слова,

его подлинные чувства,

всё это было слишком настоящим.

— …Так значит, Норман, если я правильно понял,

Джим, подбирая слова с неожиданной осторожностью, заговорил в ответ на тот поток чувств, который только что вырвался из Нормана.

— ты хочешь сказать, что для этого [Критического состояния] нужны понимание и сосуществование с Отступниками?

— Да, именно. Я ведь с самого начала твержу одно и то же. Просто относись к ним как к людям, а не как к чудовищам. Даже если ты не способен их понять, всё равно можно любить их, не понимая до конца.

— …Вот оно что.

Джим кивнул.

Всё его тело дрожало.

— Ха-ха… ха-ха-ха! Понятно! Вот значит как! Теперь я наконец понял, кто ты такой, Норман! Похоже, всё это время я смотрел совсем не туда!

Джим Адамворт искал нечто.

Путь, который вывел бы его за пределы нынешней категории.

Выше.

Ещё выше.

И вот из-за далёких стен поднялось солнце, осветив его лицо.

— Любовь! Любовь, вот что оказалось ключом! Такое расплывчатое понятие — и вдруг основа всего! Спасибо тебе, Норман, что показал мне это! Хотя есть и проблема — такое не так-то легко воспроизвести! Я ведь не могу просто взять и полюбить Отступников, как какой-нибудь извращенец… нет, погоди, придумал!

Юноша, весь залитый кровью, расплылся в широкой улыбке.

— Ты — полюби меня! С тобой я смогу ответить тем же! Веди меня к вершинам!

И за его спиной, вместе с рассветом, взорвались четыре огня.

Длинные волосы Сидзуку [Цветка Слёз] засияли густой синевой.

В вывернутых глазах Элтиль Сириусфламме вспыхнул жёлтый огонь.

По всему телу Лонздер Эхэнсдии пробежали ярко-красные линии света.

А за спиной Кларес Эйристеп расправились сияющие зелёные геометрические крылья.

[Критическое состояние] — [Углублённое состояние].

Обычно, стоя всего в шаге от полного срыва силы, они не успели бы дойти до этой формы: Норман бы их остановил.

Но из-за его слов и бреда Джима вмешаться не смог никто.

Пуля [Цветка Слёз] оторвала Джиму одну ногу.

Окутанная жёлтым пламенем [Адская Гончая] вгрызлась ему в корпус и швырнула вверх.

Взметнувшийся [Самоцвет] пинком вбил его обратно в землю.

И в тот миг, когда он ударился о мостовую, клинок [Феи] срезал ему голову с плеч.

Тук.

Голова Джима подкатилась к ногам Нормана.

— Видел, Норман?!

Даже превращённый в одну только голову, он смотрел на них сияющими от восторга глазами.

— Ты был прав! То, что мы только что увидели, — это именно то, что я искал! Область за пределами третьей категории…!

— Да-да, поздравляю. Но, к сожалению,

Норман вытащил из-под пальто кое-что ещё.

Пистолет.

— раз уж ты теперь знаешь о [Критическом состоянии], мне придётся убедиться, что ты всё-таки мёртв.

Утреннее солнце поднималось у него за спиной, и тень Нормана легла поверх отрубленной головы Джима.

— У меня есть для тебя одно признание. Помнишь, как ты жаловался, что разведчики, которых присылали на твои допросы, всё время исчезали или умирали?

— Ты… только не говори мне…

— Именно. Это я их и устранил.

И с этой беспощадной прямотой Норман Хэмиш объявил о своём предательстве [Картезиуса].

— Ты называл меня предохранителем. Но я с самого начала знал, что кто-то вроде тебя рано или поздно нацелится именно на [Критическое состояние]. Так что извини, но…

— Значит, теперь ты убьёшь и меня? Отлично! Стреляй! Мне даже любопытно, каково это — умереть, оставшись одной головой! Но слушай, Норман! Если вдруг каким-то чудом я всё же выживу — значит, это судьба! Я вернусь, и мы вместе поднимемся ещё выше!

— Я никуда не собираюсь.

На миг Норман перевёл взгляд на тех четырёх.

— Всё, что я хочу защитить, уже здесь.

Он взвёл курок.

— Моё сердце уже сделало выбор.

И нажал на спуск.