Глава 1.0

— Эй, привет.

В углу тёмной комнаты дрожала юная девочка.

Родители, которые должны были быть рядом, давно сбежали, оставив её совсем одну.

И не только родители.

Соседи тоже. И жильцы по соседству.

Они едва не погибли из-за неё.

Вот почему девочка дрожала.

Пытаясь понять, что пошло не так.

Не сделала ли она чего-то плохого.

Но ответа не находилось.

Правда заключалась в том, что девочка не могла выйти из этой маленькой комнаты и лишь сжималась там от страха.

Оставь её одну — и она, скорее всего, просто умерла бы от голода.

И тогда перед ней появился мальчик.

В чёрной шляпе и потрёпанном пальто.

— Н-не подходи, пожалуйста!

Девочка вскрикнула сорванным голосом.

Не потому, что боялась самого мальчика.

Она боялась, что её сила — какой бы она ни была — причинит вред и ему.

— Хм? А, извини, что вот так внезапно появился. Наверное, я и правда выгляжу подозрительно, но обещаю: я не опасен.

Послушавшись её, мальчик остановился и непринуждённо улыбнулся.

Словно хотел её успокоить.

— …На тебя… совсем не действует? То, что ты рядом со мной?

— Похоже, что нет. Поэтому я и пришёл тебе помочь.

Никто из тех, кто был рядом с девочкой, больше не мог находиться возле неё.

И однажды она вдруг осталась совсем одна.

Брошенная в тёмной пещере, куда не проникает ни луч света.

Увядающая где-то в глубине, словно цветок.

Но мальчик появился так легко, будто вышел на обычную прогулку, и протянул ей руку.

— Я не знаю, чего именно ты хочешь. Но по крайней мере, думаю, я могу сделать так, чтобы тебе больше не пришлось дрожать в этом углу.

●

Сидзуку — [Цветок Слёз].

Она всегда носит капюшон, предпочитает либо мальчишеские брюки, либо юбки с чулками или колготками, а на руках у неё неизменные перчатки — ни клочка открытой кожи. Через плечо у неё висит футляр для скрипки.

Сразу бросаются в глаза бледно-белые волосы, выбивающиеся из-под капюшона.

Её тёмно-янтарные глаза обычно полуприкрыты, но это лишь добавляет ей очарования.

В этом году ей только исполняется шестнадцать; ростом она невелика, да и телосложение у неё, увы, совсем ещё детское, что лишь усиливает её хрупкое обаяние.

Местом встречи стала площадь с фонтаном в центре жилого района Балдиума.

Погода стояла хорошая, но, поскольку был будний день, пейзажем наслаждались лишь несколько семей с детьми да парочки, а над дорогами тянулся чёрный выхлоп от конных экипажей и автомобилей, на которых начали разъезжать богачи.

Сидзуку выходит из тени проезжающего экипажа.

Переходит дорогу и направляется к Норману, стоящему перед фонтаном.

Для такого спокойного парка она была слишком беспокойной девушкой, подумал Норман.

— Славный денёк. Для твоего капюшона, пожалуй, в самый раз?

— Это была шпилька насчёт капюшона?

Пока она шла, чуть сутуля свою маленькую фигуру, а на ней не было ни одного открытого участка кожи, создавалось впечатление, будто она отрезана от мира и нигде не может найти себе места.

Словно бутон, отказавшийся раскрыться навстречу свету и обречённый увянуть во тьме, если его оставить одного.

Хрупкая девушка, которая, казалось, вот-вот просто исчезнет.

— Эй, Сидзуку. Ты опоздала. Но не переживай, я и сам только что пришёл.

— И что это должно значить, Норман?

Голос у неё был ясный.

Но в нём звучала лёгкая скука и едва заметное недовольство.

Склонив голову набок, явно не так, как он ожидал, она качнула завязанными сзади волосами.

— А, странно. Разве я не говорил то же самое в прошлый раз, сколько бы ни заставил тебя ждать?

— Тогда ты пришёл раньше назначенного времени. А если я говорю такое после того, как другой человек уже опоздал, выходит, что опоздал и ты тоже?

— О, а ведь и правда.

— Честное слово…

Из-под капюшона

Сидзуку выдохнула с усталой досадой, но с примесью веселья, и криво улыбнулась.

— Ну ладно, ничего не поделаешь. Извини за опоздание. Но почему мы встречаемся в таком месте?

— По-моему, вполне нормально. Очень даже обычное место для встречи.

— «По-твоему»? Ты что, уже встречался здесь раньше?

— Не сказал бы. У меня почти не бывает дел в этих краях.

— У меня тоже. Поэтому я немного заблудилась.

— Но я хотя бы знал, что это вроде как известное место для встреч.

— Из того, что ты знаешь, а я — нет.

— …Справедливо.

Сидзуку — [Цветок Слёз].

Как ни удивительно, но на самом деле она хикикомори, затворница.

В шестнадцать лет дочери купцов или дворянок обычно уже учатся в школах благородных девиц, готовясь к замужеству, а девушки из бедных семей — работают или вовсе уже замужем.

Но эта странная и в чём-то даже жалкая девушка не ходит ни в школу, ни на работу, а сидит взаперти у себя и коротает время, играя на скрипке.

Хотя по ней самой этого не скажешь.

Норман пожал плечами.

— Ну что, пойдём?

Он двинулся вперёд,

а Сидзуку молча пошла рядом.

Держа между ними расстояние примерно в кулак.

— И?

В него впился пронизывающий, холодный взгляд.

В ответ Норман достал из-под пальто папку и протянул ей.

— …

Сидзуку молча приняла её. Внутри лежало несколько документов и фотографий.

Первым ей на глаза попался улыбающийся портрет женщины, похожей на дворянку.

— Кто это?

— Мэри Уоллвуд. Глава транспортной компании. Талантливая женщина-руководитель, которая пять лет назад сумела принять на себя управление фирмой после смерти мужа.

— Сколько ей было?

— Тридцать пять.

— Ты ведь имеешь в виду возраст на момент смерти, да?

С довольно небрежным, безразличным видом она перелистнула папку.

Там была фотография трупа Мэри Уоллвуд.

Хотя смерть была запечатлена в довольно шокирующем виде, Сидзуку закрыла папку, ничуть не изменившись в лице.

— Чтобы в таком возрасте успешно управлять транспортной компанией, нужно было быть очень способной.

— Ну, её окружала эта совершенно нелепая огромная стена.

Норман поднял взгляд к небу, и Сидзуку тоже посмотрела вверх.

Их взгляды встретились с гигантской стеной вдалеке.

Город-крепость Балдиум вполне оправдывал своё название: его со всех сторон окружали исполинские стены.

Если идти быстрым шагом от одного края до другого, на это легко ушёл бы целый день.

В центре возвышалась особенно высокая башня, но стены были ещё выше неё.

Сколько времени и сил потребовалось, чтобы возвести такие громадные стены вокруг всего города, невозможно было даже представить.

Он жил в этом городе уже около полутора лет, но, не интересуясь его историей, ни разу не пытался ничего разузнать.

Только одно:

— В этом городе нет ветра.

Казалось бы, ветер должен дуть хоть откуда-нибудь.

Лёгкие движения воздуха были, но ветром это не назовёшь.

Словно этот город остался позади всего остального мира.

— Для человека, который родился и вырос здесь, это совершенно нормально.

Сидзуку пожала плечами.

— Из-за того, что город стоит в таком глухом месте, отсюда не так-то просто выбраться. И почти всё, что нужно для жизни, у нас есть внутри стен, так что особой нужды в ветре нет.

— Но всё равно остаются вещи, которые приходится ввозить извне. Поэтому транспортные компании для этого города так важны.

— Хм. Как затворнице, мне до этого нет никакого дела.

— В каком-то смысле именно потому, что ты затворница, ты и пользуешься всеми этими удобствами…

— Лучше скажи вот что…

С глухим хлопком папка грубо вернулась ему в руки.

— Мы так давно не виделись, а ты с ходу начинаешь говорить о работе? Да ещё и о какой-то мутной работе?

— Это просто работа, и всё.

— Незаконная работа.

— Вовсе нет. …А, то есть я хотел сказать, это сюжет детективного романа.

Эта поспешная поправка была обращена к проходившему мимо джентльмену.

Молодой человек в дорогом фраке и цилиндре, вероятно, какой-то дворянин,

услышав из уст маленькой девушки слова о «незаконной работе», невольно притормозил. Норман одарил его лёгкой улыбкой.

— А… вот оно что. Значит, юная леди — ваша помощница?

Учтивый джентльмен слегка поклонился и пошёл дальше.

— …Что это ещё значит — помощница?

Сидзуку, на миг чуть увеличив расстояние между ними, снова сократила его и спросила.

— Ты не знала? Несколько лет назад в столице была очень популярна одна серия детективных романов, а до Балдиума она добралась и стала хитом только в прошлом году.

— И кто это такие — «все», кто её читал?

— …Пожалуй, точнее будет сказать: все, кроме нас с тобой.

— Я не читаю многословные романы, от которых только голова болит.

Что ж,

уж точно не такую реплику ожидаешь услышать от такой холодной, меланхоличной красавицы.

— Ну так?

— Это о гениальном сыщике, который раскрывает преступления с помощью помощника, вынужденного повсюду таскаться за ним.

— Хм… пф…

Опустив взгляд, она чуть заметно, криво улыбнулась —

совсем не так, как подобает девушке её лет.

— В таком случае, выходит, помощник — это ты, Норман?

— …И правда.

— Пф… кх-х…

Эта мысль явно её позабавила, и маленькие плечи затряслись от сдержанного смеха.

Только вот оставалось от этого какое-то неприятное ощущение.

— Фух. Прошу прощения, это было невежливо. Норман, ты ведь не из тех, кто жалуется.

— Разве…? Ты уверена…?

— Да. Даже если бы ты и жаловался, я бы всё равно не стала слушать.

— Ах ты…

— Кх-х.

Улыбаясь, она, чуть покачнувшись, едва заметно коснулась его плечом.

— Ну что, пойдём, помощник? Убийства не настолько уж интересны, чтобы придавать им такое значение.

— Гениальный сыщик такого бы не сказал.

Наверное.

●

Через тридцать минут ходьбы они добрались до довольно роскошного двухэтажного особняка Уоллвудов.

Место убийства — личный кабинет хозяйки дома, Мэри, — тоже выглядело соответствующе богато.

Посреди комнаты стоял письменный стол, а вдоль стен тянулись аккуратно расставленные книжные полки и стойки для папок; книг там было даже меньше, чем папок и подшивок.

Окна было два — достаточно больших, чтобы через них мог пролезть человек, и потому света в комнате хватало.

Под самым потолком имелось лишь одно маленькое отверстие, похожее на вентиляционное.

Ковёр был таким мягким, что в него, казалось, можно было провалиться.

Комната казалась весьма приятной.

Проблема заключалась лишь в том, что стол был ровно расколот надвое, а на нём остались пятна крови.

Норман достал папку и сверил увиденное с фотографиями убитой Мэри в домашней одежде.

На снимках Мэри лежала, раскинувшись между двумя половинами расколотого стола.

Точнее, её грудную клетку словно вдавило внутрь — кости, вероятно, прорвали плоть, внутренности были разорваны.

Даже если бы кто-то, пока она сидела за столом, с силой обрушил на неё сверху огромный стальной молот, такого всё равно не должно было случиться.

Сам добротный стол тоже был разбит.

— Понятно.

— И что скажешь, Хэмиш?

Голос, окликнувший его, принадлежал не Сидзуку.

Это был высокий худой мужчина в поношенном мшисто-зелёном пальто и таком же потёртом чёрном костюме.

Коротко остриженные волосы говорили о том, что удобство для него важнее внешнего вида.

Лицо у него было самое обыкновенное, но усталое выражение и тёмные круги под глазами делали его вряд ли способным понравиться женщинам.

Харрисон-Леонард.

Детектив полиции Балдиума и в некотором роде старый знакомый Нормана.

Каждый раз, когда Норман с ним встречался, тот выглядел измученным и загнанным, и это невольно вызывало тревогу.

— Ну…

На его вопрос Норман лишь пожал плечами.

— Мне нечего сказать.

— Я не жду от тебя никаких умозаключений.

В его голосе явственно слышалось усталое раздражение.

— Я спрашиваю, ты понимаешь, что тут произошло?

— А, если в этом смысле, то в общих чертах понимаю. Тело, сломанный стол и…

В углу комнаты молча съёжилась Сидзуку, а чуть дальше находился единственный вход —

дверь там была выбита и теперь превратилась просто в проём.

— Выбитая дверь. А окна?

— На момент происшествия подтверждено, что они были заперты.

— Ясно. Другой путь внутрь, похоже, только через то маленькое отверстие, но в него и крыса крупнее обычной не пролезет.

Иными словами, Норман кивнул.

— Можно сказать, убийство в запертой комнате. И, само собой, смерть неестественная. Ни преступник, ни способ так и не установлены.

— Потому я и вызвал вас двоих.

— Я так и думал.

Харрисон с мрачным видом кивнул —

будто просил их о помощи лишь потому, что больше обратиться было не к кому.

Не то чтобы он был плохим следователем. И не то чтобы, передавая частным лицам материалы по делу об убийстве и позволяя им свободно осматривать место преступления, он пренебрегал полномочиями полиции или законом.

Просто именно этим и занимались Норман с Сидзуку.

Инцидентами, которые не укладываются в обычную логику.

Местами преступлений и способами убийства, противоречащими здравому смыслу. Необъяснимыми жертвами и телами.

Тем, чего без магии или чудес существовать не должно.

И всё же это происходило.

— Такие дела ведь по вашей части, да… детектив?

— Честно говоря, это звание мне не слишком по душе. На местах преступлений нас, следователей [Картезиуса], часто так называют.

— Вы ведь неофициальная организация. Для таких полицейских, как я, которые не служат у вас связными, вы просто гражданские, что суются на место преступления и делают что хотят. Так проще всего выразиться.

— Что ж, возразить мне нечего.

— Тогда делай свою работу. А я поговорю со слугами и остальными, кто имеет отношение к этому дому. Они и без того подозрительно смотрят на вас двоих и пытаются понять, кто вы такие.

— В таком случае зови нас великими сыщиками.

— Не смешно.

Пожав плечами, Харрисон, как всегда, вышел из комнаты.

— …Вообще-то это был саркастический юмор.

— Смирись уже с тем, что твои саркастические шутки не смешны, Норман.

И Сидзуку, наконец подав голос, тут же одарила его колкостью.

Глядя вслед Харрисону, исчезнувшему в проёме, она пробормотала:

— Он всё такой же вялый. Хотя до тебя, Норман, ему всё же далеко.

— Он не вялый. Он просто понимает своё место. Скорее всего, его работа — объясняться с полицией и людьми из дома, а заодно улаживать вопрос полномочий, когда он вызывает нас.

— Ха.

Небрежный, отстранённый отклик — словно ей и вправду было всё равно.

Такой уж она была: безучастной девушкой.

— Начнём?

— Да, давай.

Сидзуку прикусила зубами кончик перчатки на правой руке и стянула её, затем опустила руку.

Зажав снятую перчатку во рту, она стянула и левую, после чего протянула ладонь Норману.

Норман бережно взял маленькую руку Сидзуку в свою.

Тонкая, мягкая — казалось, сожми он её чуть сильнее, и она сломается.

Они подошли к расколотому столу, и Норман свободной рукой коснулся его.

Глубоко вдохнув, Сидзуку тихо прошептала:

— ─────<Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов — Видение>

И в тот же миг мир для Нормана и Сидзуку переменился.

●

Норман и Сидзуку слышали звуки.

Что-то отзывалось в чём-то другом, и эти отзвуки складывались в видения.

Кабинет. Запертая дверь и окна.

Стол — ещё целый.

Мэри Уоллвуд в ночной одежде, стоящая перед столом и опирающаяся на него.

Сжавшаяся.

Её тело дрожит, лицо застыло.

Страх, растерянность, потрясение — и отторжение в глазах.

Она что-то кричит.

И в следующий миг Мэри раздавливает.

Грудная клетка смята, крепкий стол ровно расколот надвое.

Нелепая сцена.

То, на что человек не способен.

А если способен — значит, это уже чудовище.

●

— !?

Судорожно ахнув, будто её пронзил спазм, Сидзуку резко втянула воздух, и мир вернулся на место.

— Ха… ха…

Какое-то время я просто ждал, пока она придёт в себя, закрыв лицо руками.

Поддерживал её за покачнувшиеся плечи, чтобы она не упала.

В этом мире не существует ни магии, ни чудес.

Есть только реальность, разум, обычные люди — и то, что называют Отступниками: нечто иное.

Таящиеся в тени, меняющие, выбивающиеся из правил, искажающие аномалии.

Те, кто способен на недоступное человеку; существа, похожие на людей, но всё же не совсем люди.

У Сидзуку её сила называется <Вой — Сохранившиеся отголоски>.

<Видение> — одно из применений этой силы.

Прикасаясь к предметам, она считывает оставшиеся в них мысли и ощущения и воспринимает их как видения.

Раньше я думал, что она просто видит уцелевшие остаточные мысли, но, по её словам, всё устроено иначе.

Её <Видение> изредка, очень редко, срабатывает против её воли. И тогда ей порой открывается будущее.

Значит, то, что она видит, — не просто следы чужих мыслей.

Иногда она может вызвать видение по собственной воле, а иногда видит его случайно — от мимолётного прикосновения.

Вот почему она так тщательно избегает лишнего контакта —

перчатки для неё обязательны, чтобы случайно ничего не увидеть, а держаться на расстоянии и говорить как можно меньше — её способ не допускать лишних соприкосновений.

Видения, приходящие через прикосновение. Отголоски прошлого или будущего.

Нечто, что противоречит законам этого мира.

Поэтому таких и называют Отступниками.

Сидзуку [Цветок Слёз] — обладательница силы <Воющие отголоски>.

И свои видения она может передавать другим простым прикосновением.

Я ни разу не видел, чтобы она делилась ими с кем-то, кроме меня, но Сидзуку — Отступница, а моя работа — вместе с теми, кто способен воспринимать Отступников, расследовать происшествия и несчастные случаи, невозможные для обычных людей.

— Ты уже в порядке, Сидзуку?

— Да, я в порядке. Но всё же…

Сидзуку выдохнула, встряхнув серебряными волосами.

Из-за этой необычной способности её часто привлекают к необъяснимым убийствам.

Потому что стоит ей увидеть видение — и личность преступника обычно становится ясна сразу.

Иногда убийства, кажущиеся невозможными, на деле оказывались всего лишь результатом чьей-то поразительной изобретательности.

Но на этот раз…

— Мы ведь так и не увидели преступника, верно?

— Да, не увидели.

И действительно, видение не показало виновника.

А ещё <Видение> не воспринимает других Отступников.

— А значит, теперь нужно понять, что именно за Отступник был тут замешан.

На моё замечание Сидзуку ответила не сразу.

Вместо этого она достала из кармана завёрнутую сладость.

Осторожно развернув её руками в перчатках, она извлекла шоколадную конфету.

Всем своим видом показывая, насколько ей безразлично это дело.

— Вообще-то выяснять это — твоя работа.

— …А я-то надеялся, что ты хоть немного побудешь великим сыщиком.

Проблема в том,

как заставить этого совершенно немотивированного «великого сыщика» хоть немного включиться в расследование —

потому что если она всерьёз возьмётся за дело, то раскрыть его будет проще простого.

●

Пока отложим вопрос, кто же всё-таки Сидзуку [Цветок Слёз] — великий сыщик или помощница.

Если смотреть на вещи трезво, беготня с расспросами всё равно ложится на меня, так что заниматься этим придётся мне.

Мы знаем лишь то, что замешан Отступник. И больше ничего.

Но раз уж разбирать дела, связанные с Отступниками, — моя работа, значит, мне и искать виновного.

— Если говорить о возможных подозреваемых… точнее, в предполагаемое время убийства в особняке находились пять человек.

Мы переместились с места преступления в гостиную того же особняка — просторную, почти такого же размера.

Друг напротив друга стояли диваны, между ними — низкий столик.

Норман и Харрисон сидели друг напротив друга, а Сидзуку устроилась рядом со мной, чуть поодаль, обняв колени.

— Пять человек?

— Да. Слуги и один гость, который как раз оставался на ночь.

— Особняк-то немаленький. Пять человек — это много или мало? Есть подозреваемые извне?

— Есть, и мы эту версию тоже проверяем. Но охрана здесь была довольно строгая. По правилам, с заходом солнца запирались и ворота, и все двери.

— Понятно. Забота о безопасности на уровне.

— После того как покойного мужа убили грабители и Мэри унаследовала этот дом, она ввела эти меры. Заодно и уволила всех слуг, кому не могла полностью доверять.

— Ясно.

— …

Мне показалось, будто под капюшоном Сидзуку недовольно поджала губы.

Наверное, подумала что-то вроде: «И всё равно её убили», — в своей обычной равнодушной манере.

Я на миг задумался, но понимал, что, скажи я это вслух, Харрисон точно разозлится.

— На момент происшествия в особняке находились пять человек, —

повторил усталый детектив.

[Дворецкий], [ученик дворецкого], [лакей], [горничная] и [врач] — вот эти пятеро.

Ни у кого из них не было алиби на одиннадцать вечера, предполагаемое время смерти.

— …Ни у кого?

— [Горничная] и [врач] были каждый в своей комнате — либо уже спали, либо готовились ко сну. [Дворецкий] находился у себя и разбирал дела на следующий день. [Ученик дворецкого] убирался в котельной в подвале. [Лакей] расставлял книги в библиотеке. Но комнаты у них были расположены в разных частях дома, так что, похоже, друг друга они не видели.

— Понятно. И как же вы об этом узнали?

— По звуку.

— Простите? …А, нет, верно. Конечно.

— Первым прибежал [дворецкий], вскоре за ним — [лакей]. Потом подтянулись остальные.

— То есть комната была заперта, на ваши оклики никто не отвечал, дверь пришлось выломать — и миссис Мэри уже была мертва внутри, так?

— Именно так.

— Какой ужас…

— ……

Мне почудилось, будто кто-то безмолвно требует: подумай об этом как следует.

Когда я перевёл взгляд, от меня отвернулись с каким-то демонстративным «хмф».

— …А? Ты чего на меня смотришь?

Вот если бы так же посмотрел этот измученный детектив, было бы, пожалуй, не по себе — хотя ничего дурного я, конечно, не имел в виду.

Нет, он наверняка хороший человек.

— Эм, тогда, детектив, могу я… нет, можно мне поговорить с подозреваемыми?

— А, я уже с ними побеседовал.

— Вы меня очень выручаете.

— Это моя работа, —

пробормотал он с недовольным вздохом и вышел из гостиной.

Мне нравилось отношение Харрисона, и я ему доверял.

Человек, который с таким упорством занимается настолько непостижимыми вещами, сам в каком-то смысле уже недалёк от Отступников.

— Ах, наконец-то.

И стоило Харрисону выйти, как Сидзуку сразу заговорила.

— Норман.

— Что такое?

— Я голодна. Хочу шаурму с Дауни-стрит.

— Сначала всех выслушаем, а потом пойдём есть.

В ответ на мои слова Сидзуку устало пожала плечами.

— Допрос настолько важен?

— Конечно, важен.

Это ведь моя работа.

А если честно, мне самому до этого нет никакого дела.

●

— Работа мне, может, и не по душе, но я не могу отрицать, что возможность вот так запросто заходить в магазины очень удобна.

Сидзуку довольно пробормотала это, подцепляя палочками иностранную лепёшку-сэндвич — шаурму, в которую были завёрнуты запечённое мясо и овощи.

— [Картезиус] обеспечивает нас всем необходимым, но ограничения на выходы у нас всё-таки есть.

— …Ну, нам ведь ограничивают выходы, а не запрещают их совсем, верно?

— Честно, Норман, чего ты пытаешься от меня добиться?

— Разве не того, что ты сама хочешь сказать?

Пожав плечами, Норман откусил от своей шаурмы другой формы.

Это была сложенная полумесяцем лепёшка с мясом и овощами — разновидность фастфуда, который едят руками. Острая подливка приятно разжигала аппетит — одно из любимых блюд Нормана.

Примерно в часе ходьбы от особняка Уоллвудов

мы зашли в небольшую забегаловку на Дауни-стрит.

Это был поздний обед. После увиденного на месте убийства аппетит не пропал ни у одного из нас.

— Хе-хе, и что же ты хочешь от меня услышать?

Сидзуку ела ролл-шаурму, которую вообще-то полагается брать в бумаге и есть руками, палочками, откусывая понемногу, и при этом говорила с нарочито дразнящей интонацией.

— Ты ведь без меня наружу почти не выходишь, так?

— Хм, не совсем.

— Прошу прощения.

— Ничего не поделаешь.

Она тихо хихикнула.

В забегаловке было несколько мест у стойки и четыре стола, но мы сели в самый дальний угол — в полузакрытую кабинку, которую не было видно ни от входа, ни от стойки.

Когда на неё не смотрели, выражение лица Сидзуку заметно менялось.

— Если уж совсем честно, мне и правда нет особой нужды выходить куда-то, кроме как за продуктами и прочими повседневными вещами, так что меня это не беспокоит.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Больше этого мне, в общем-то, ничего и не нужно.

Сказала она это легко и непринуждённо, даже во время еды не снимая кожаных перчаток.

Кроме Сидзуку, я ни разу не видел в этом городе никого, кто пользовался бы иностранными столовыми приборами, но для неё это было необходимо. Перчатки она снять не могла, есть руками было бы негигиенично, вот потому и пользовалась палочками.

Разумеется, в зависимости от блюда в ход шли и нож, и вилка, и ложка.

Даже картошку фри она не брала пальцами.

— …Хочешь?

— О? Фуфу, пытаешься задобрить меня?

Когда я предложил ей своей картошки, подцепив ломтик пальцами, она с готовностью съела.

Глядя, как её маленький ротик понемногу откусывает картошку, я сказал:

— …Но вернёмся к делу. Из того, что я услышал, ни у кого из пятерых подозреваемых не было плохих отношений с миссис Мэри. Напротив, отношения были хорошими. Если рассуждать здраво, причин убивать её у них не было.

— А что вообще значит «здраво»?

— Хороший вопрос.

По крайней мере, виновник был далёк от всего здравого — далёк от обычной человеческой логики.

В этом и заключалась суть дел, связанных с Отступниками.

— Слизывает…

— Ты ещё и мои пальцы облизываешь — они тоже вкусные?

— Разве соль от картошки не вкуснее самой картошки?

— Тут не поспоришь.

— Какую непристойность ты сейчас сказал.

— Но картошка-то золотистая.

— На этот раз неудачно.

Жестоко.

— Но ведь к таким делам нельзя относиться вполсилы, разве нет? Во всяком случае, тебе — точно, Норман.

— Ну, это верно. Мне нет дела до самого дела, но свою работу я должен выполнить. А что думает великий сыщик?

— Ну…

Она откусила кусочек своей нарезанной ролл-шаурмы, ненадолго задумалась, проглотила и сказала:

— А умерла она всё-таки в весьма соблазнительном неглиже, не так ли?

— Вот на это ты обратила внимание?

— Да. Ну и что ты сам о таком думаешь?

Я всерьёз обдумал её слова.

— …Не так уж и плохо, наверное, но для тебя это всё-таки немного не то, разве нет?

— Если ты сейчас так тщательно подбираешь слова, потому что думаешь, будто у меня комплекс из-за груди, я обижусь.

— Я рад, что ты носишь одежду, которая тебе идёт.

— Нфу… А вот это было неплохо.

— Ну что, появилась мотивация?

— Хм, ещё бы чуть-чуть.

Она пожала плечами и подняла указательный палец в перчатке.

— Если уж говорить серьёзно, то меня настораживает вот что: с преступником она, похоже, была достаточно близка, чтобы принять его в таком виде.

— А… вот как. Пожалуй, да?

Норман склонил голову набок, а затем мысленно перебрал положение всех пятерых подозреваемых.

— …Ну да, пожалуй, нет. Четверо из пятерых были слугами, так что видеть её в ночной одежде для них не было бы чем-то странным. А пятый — врач, так что и это тоже неудивительно.

— Тебе бы стоило чуть лучше понимать женское сердце.

Сидзуку криво улыбнулась, отправляя в рот остатки картошки.

— Это важно. Женщина показывает себя такой только кому-то особенному.

— Вот как?

— Да. По крайней мере, я именно такая.

Это был любопытный взгляд на вещи.

Имела ли она в виду связь с уликами по делу?

Или намекала, что такую сторону себя показывает лишь кому-то особому?

Сидзуку, которая всегда носила капюшон, не снимала перчаток даже во время еды и никогда не позволяла себе открыться.

— А что до запертой комнаты… ну, думаю, это не так уж важно.

— Да, сама по себе запертая комната — не наша забота.

Вообще-то этим должен заниматься детектив Харрисон.

Каждый раз, когда происходило что-то непонятное, связанное с Отступниками, и поднимался шум, именно он должен был всё это замять.

Пожалуй, для детективных романов он подходил бы куда больше, чем Норман.

— Но разобраться с преступником — уже наша работа.

— Какой же ты прилежный.

Ему бы ещё хотелось, чтобы она тоже относилась к делу чуть серьёзнее.

— ………Кстати, твоя песня ведь скоро будет закончена, да?

Движение её палочек, уже потянувшихся за очередной картошкой, на миг замерло.

— …Не припомню, чтобы ты сам заводил об этом разговор, Норман.

— Ты ведь какое-то время назад начала сочинять музыку сама, без учителя. Я в этом не разбираюсь, так что просто наблюдал со стороны. Но в последнее время у меня всё чаще возникает чувство, что скоро ты её закончишь.

Норман знал, что завершить эту песню для Сидзуку значит нечто очень важное.

— Но если твоя песня и правда будет закончена, я хочу услышать её первым.

— ——Ну, раз уж так, ничего не поделаешь.

И с этими словами Сидзуку прямо посмотрела на Нормана своими жёлтыми глазами.

В них появился свет, которого прежде не было.

Тёмный оттенок жёлтого.

— Тогда, может, поторопимся и поскорее со всем закончим, чтобы потом можно было понежничать?

Хотя слова прозвучали довольно весомо, по тяжести в них было не больше, чем в одной картофельной палочке.

Той ночью преступник остался в особняке — так велела полиция.

Из пятерых человек, находившихся здесь в момент преступления, четверо и без того жили в этом доме, а единственный посторонний не мог отказаться, когда полиция велела ему остаться.

С тех пор, как Мэри Уоллвуд умерла — точнее, была убита, — прошло уже несколько дней. И всё это время никто из пятерых так и не покидал особняк.

Нельзя было сказать, что они просто оставались в доме, где умер человек.

Если уж подбирать слова, то они скорбели.

Все пятеро были привязаны к Мэри Уоллвуд.

Шаги преступника, вошедшего глубокой ночью в холл особняка, не были вызваны ничьими словами.

Просто появилось неприятное чувство.

Где-то глубоко в ушах.

Жуткое, царапающее ощущение.

Неописуемая тревога и липкий дискомфорт.

Словно кто-то звал по имени.

Словно это звала женщина, которую он убил.

Такой вот голос.

И прежде чем он сам это понял, сидеть на месте стало уже невозможно, и, следуя за этим зовом, он пришёл к личной комнате Мэри.

— ……А, ты пришёл.

Посреди комнаты стояла юная девушка в капюшоне.

Руки тоже были закрыты перчатками, ни единого открытого участка кожи, а через плечо висел футляр для скрипки.

Бледно-серебристые волосы, выглядывавшие из-под капюшона, сразу притягивали взгляд.

Полуприкрытые тёмно-жёлтые глаза.

Глаза, в которых не было ни капли интереса к миру.

Освещённая лишь луной, проникавшей через окно, она стояла в тёмной комнате, словно цветок.

Словно бутон, тихо распустившийся в глубине тёмной пещеры.

И стояла она как раз посреди стола, расколотого ровно надвое.

Это была одна из той загадочной пары, что внезапно появилась днём и допрашивала преступника и остальных четверых.

Тот допрос был странным.

Обычно в таких случаях спрашивают об алиби на момент преступления и об отношениях с жертвой.

Но они — вернее, только тот парень — спрашивали лишь о том, какими были её отношения с Мэри и какую жизнь она вела до этого.

То, с каким безразличием они себя вели, будто алиби вообще не имеет значения, бросалось в глаза и даже казалось небрежностью.

Тогда девушка всё время молчала, сидя рядом с парнем.

—— Это он.

Неприятный звук снова отозвался где-то глубоко в ухе.

Инстинкт, предчувствие, а может, что-то ещё подсказало это ощущение.

Позванный этой девушкой, я в конце концов и пришёл сюда.

Она смотрит на меня без всякого интереса.

— ——Хи…

Один этот взгляд был невыносимо страшен.

Не знаю почему.

На вид она всего лишь обычная девушка, точно такая же, какой я увидел её впервые.

Но сейчас всё иначе.

Что-то, исходящее от этой девушки, задевает что-то внутри меня.

Горло сжимается, тело начинает дрожать, и я невольно делаю шаг назад.

— Ого, убегать нельзя.

— !!

Не успел я оглянуться, как позади уже стоял тот парень.

Пепельно-серые волосы собраны сзади, плотное пальто, и чёрная фетровая шляпа почему-то удивительно ему идёт.

Черты лица у него правильные, но опущенные уголки глаз и расплывчатое выражение придают ему совсем не вид красавца.

Скорее он походил на безобидного мелкого зверька, который скорее понравится дамам постарше, чем ровесницам.

Появившись без звука и без малейшего присутствия, он лёгким шагом прошёл мимо меня и встал рядом с девушкой.

А потом,

прижав одной рукой шляпу, указал на меня пальцем и сказал:

— ——Это ты убийца.

●

При этих словах лицо [ученика дворецкого] Альфреда Кёртиса дёрнулось.

Глаза распахнулись, бледно-золотистые волосы качнулись, а сам он побелел как полотно.

— К-как вы…!?

Голос сорвался на хрип.

— ……

Глядя на Альфреда, Норман почему-то выглядел даже слегка озадаченным.

Сидзуку пожала плечами, выдохнула и заговорила:

— Сразу в точку, Норман.

Во время допроса она всё время молчала, просто сидя рядом с Норманом.

Её ясный голос звучал вяло и безразлично.

— Ага. Что ж, я рад, что мы обошлись без лишней возни. Честно говоря, если бы моя догадка оказалась неверной и преступника не было среди подозреваемых, я даже не знаю, что бы делал.

— Главное — результат. Как его там звали?

— Альфред Кёртис.

— Точно, точно.

— Ч-что вы такое несёте!?

Его сорвавшийся голос почти перешёл в крик.

Их разговор, лишённый всякого напряжения,

заставлял думать лишь одно —

— В-вы… вы издеваетесь!? Хотя даже не знаете, что это я преступник!

— Кто именно преступник, не так уж важно, Альфред.

Норман сказал это ровно, без всякого выражения.

— Ч-что… Вы ведь детективы!?

— Не детективы. Нас иногда так называют, но нет, это слишком громко сказано. Для нас это просто не главное.

— Тогда что же…

— Главное — что ты за чудовище.

— ——…

Что-то треснуло.

На лице юноши по имени Альфред.

Это было уже не то чрезмерное потрясение, что возникло, когда его назвали убийцей.

Ещё белее мертвенной бледности, почти до призрачной белизны.

До этого он чувствовал смятение и недоверие.

Теперь же —

это был явный страх.

— Таких чудовищ, как ты, мы называем Отступниками. Что, знакомое слово, не так ли?

Отступники.

— В этом Балдиуме вообще немало Отступников. Мы, конечно, не какие-нибудь детективы по Отступникам… ну, точнее, я-то сам и не Отступник.

— ——Мы из одной норы.

Сидзуку [Цветок Слёз] тихо рассмеялась.

Девушка, похожая на бутон, так и не раскрывшийся и оставшийся сомкнутым во тьме.

Но сейчас она говорила.

Смеялась.

Смеялась только над такими же кротами из той же тёмной норы.

— ……Из одной… норы?

На миг лицо Альфреда странно исказилось.

Потрясение ещё не прошло — он по-прежнему выглядел ошеломлённым, лицо всё ещё было бледным.

Но теперь на нём точно —

появилась радость.

Такие же кроты.

Такие же —

чудовища.

— Скажи, Альфред. Почему ты убил Мэри?

— Это… потому что…!

Радость исчезла, и его лицо снова исказилось.

В памяти всплыли слова Мэри Уоллвуд.

— Та госпожа… сама мне это сказала!

Он выкрикнул это, будто слова сами вырвались наружу.

— Леди Мэри сама сказала мне! Что у меня наверняка есть какая-то тайна! Что она примет меня! И… и потому я…!

— Показал ей свою силу.

— Да! А потом… потом…!

— Она отвергла тебя — и ты убил её.

— Ууууух…!

Сдавленный стон вырвался у него, когда он обеими руками схватился за голову.

Всё должно было быть не так.

— И что? Что ты умеешь?

— …А?

— У тебя ведь есть своя способность, верно? Вот это мы и хотим узнать.

— ——…

— Скажи нам, Альфред. В отличие от Мэри, я знаком с Отступниками и даже знаю некоторых из них. И Сидзуку тоже. Мы не станем отвергать тебя лишь за то, что ты другой.

— ———…

У него было такое лицо, будто он то ли смеётся, то ли плачет.

Словно он уже сорвался с обрыва, перестал сопротивляться — и вдруг чья-то рука всё же протянулась, чтобы его спасти.

— …Хаа…

Альфред не заметил, как рядом с озадаченным Норманом Сидзуку выдохнула с неопределённой улыбкой.

— Я… я умею менять размер своего тела.

— О-о.

Норман кивнул.

— Насколько сильно?

— Ну… могу стать размером с мышь… или, например, увеличить только руку раза в три.

— А, понятно. Значит, вот как ты обошёл запертую комнату. Пролез через вентиляцию. А потом увеличенной рукой убил миссис Мэри.

— Да.

— Хм. Но если увеличивать хотя бы руку, одежда ведь начнёт жать, разве нет?

— …Я… снял рубашку. Тогда я подумал, что после того, как мы поговорим, я просто…

— Ахаха, значит, ты успел пристроиться ещё до самого важного разговора. Ишь какой бодрый. И это в комнате, где даже кровати нет.

Разгадка оказалась простой.

Двери и окна были заперты. Вентиляционное отверстие имелось, но слишком маленькое, чтобы через него можно было пролезть.

Однако то, что обычно непроходимо, для того, кто умеет уменьшать своё тело, становится лёгким путём внутрь и наружу.

Обычно — да.

Но Альфред Кёртис не был обычным человеком.

Он был монстром.

Для обычных людей это была запертая комната, но не для монстра.

Стоило узнать его способность — и загадка решалась сама собой, без всяких умозаключений.

История неизбежно оказывалась ниже уровня даже детективного романа.

— Уменьшаться и увеличиваться, да?

— Да… Да! Я ведь больше не какой-то там оборванец из трущоб. Я учился, я старался. Я вырос! Мэри должна была это понять, но вместо того чтобы принять меня, она…

— Хватит, Норман.

С кривой усмешкой Сидзуку оборвала его.

Она улыбалась.

Такому же кроту из той же норы.

— Нет нужды дальше расспрашивать о его типичной Аномалии I категории [Метаморфная].

— Ну, вообще-то я хотел расспросить ещё немного — для отчёта.

— Если в общем, то он был забитым мальчишкой из трущоб, и из-за въевшегося детского комплекса, оставшегося после постоянных унижений, в нём пробудилась способность становиться меньше. Но внешне ему, наоборот, хотелось казаться больше, и потому его подсознательное стремление это компенсировать вылилось в частичное увеличение — скажем, одних только рук. Что-то вроде этого, верно?

— ——…

— Надо же, удивил. И с каких это пор ты умеешь читать чужие чувства?

— Я не умею читать чувства людей.

Девушка —

монстр в облике девушки.

— Но чувства монстров я понять могу. Первая категория довольно простая.

— ………Кате… гория… первая…?

— Первая категория. Так мы называем стадию развития, на которой находятся такие монстры-Отступники, как ты. Ваши способности ещё не устоялись, да и психика тоже нестабильна. Именно поэтому Отступники вроде тебя иногда срываются, когда перестают держать себя в руках.

Сорвался — даже услышав это, Альфред не понимал.

Должны же были быть и другие пути.

С момента преступления прошло уже несколько дней — он мог сбежать. С его способностью менять размер тела уйти от полиции было бы нетрудно. Ускользни он за пределы города и затаись где-нибудь — Норман и Сидзуку ничего не смогли бы сделать.

Или, чтобы запутать расследование, он мог нарушить обстановку на месте преступления. Или устроить похожий инцидент где-нибудь ещё, чтобы пустить всех по ложному следу.

Потому что он мог делать то, чего не могут обычные люди.

Если бы он хоть немного подумал, варианты были.

Например — если бы он действительно раскаивался, то мог бы сам сдаться.

Если не брать в расчёт, как именно обошлись бы с его способностью, сам такой выбор у него был.

Но Альфред не сделал ничего.

Он просто перестал думать.

Его парализовали лишь вина за убийство и страх, что его истинную сущность раскроют.

И теперь в его голове осталась только одна мысль:

— ——П-помогите мне.

— Хм?

— Пожалуйста, помогите! Ч-что мне делать!? Я убил леди Мэри! Я не могу больше оставаться здесь! Вы… вы ведь принимаете таких Отступников, как я, правда!? Как и она, может, и я тоже смогу что-то…

— Конечно нет.

— ———А?..

Глаза Нормана были холодны.

От его смутного сходства с каким-то безобидным маленьким зверьком не осталось и следа.

Теперь в нём был только далёкий взгляд — словно он смотрел через берег на другую сторону.

— П-почему нет!? Ты же сказал, что принимаешь Отступников…

— Я такого не говорил. С какой стати мне принимать того, кто убивает людей только потому, что его не приняли? И что тогда? Ты убьёшь уже меня — из-за какой-нибудь мелочи? Даже если бы я тебя принял, ты потом точно так же мог бы убить ещё кого-то. Что посеял, то и пожнёшь.

— Угх, да что… Почему ты вдруг начал говорить такие обычные вещи?..

— Даже если ты и стал не таким, как все остальные.

На миг его взгляд скользнул к Сидзуку, стоявшей рядом.

Их разделяло лишь расстояние в кулак — стоило чуть качнуться, и он бы легко коснулся её.

Сидзуку качнулась.

— …Хех.

Нет, она прислонилась к нему.

Прижалась.

Поддерживая его. Опираясь на него.

Он не мог понять смысла её улыбки.

— Даже если ты стал отличаться от других — мы всё равно живём в обществе обычных людей. Не существует города только для Отступников. Эти стены окружают не одних лишь Отступников.

Отступники отличаются от всех остальных.

Пусть в городе-крепости Балдиуме и скрывается множество монстров.

Но всё равно они живут рядом с людьми.

Таясь, меняясь, отклоняясь, искажаясь —

и всё же следуя законам и нравственным правилам, даже если при этом нарушают сами законы природы.

Это и есть норма.

— Если ты не понимаешь такой простой нормы — значит, ты всего лишь монстр.

Хотя Норман говорил очевидные вещи, в его словах не было ни капли назидательности.

Не «так уж устроен мир», а скорее — будто он сам убеждал себя: «так и должно быть».

С ощущением, что иначе нельзя.

— Я не собираюсь помогать монстрам. И ты убил миссис Мэри по чисто эгоистичной причине. Быть Отступником — не преступление. А вот убийство — преступление. Ты ведь учился, разве нет?

— Но я убил ту, кто сама научила меня учиться.

— Такое… такое… теперь уже слишком поздно…!

Да.

Теперь уже всё было слишком поздно.

Альфред Кёртис убил Мэри Уоллвуд.

Потому что она его не приняла.

Потому что не оправдала его ожиданий.

— Уууу… у-у-у-у-у…!

Он царапал себе голову, дрожал, рычал.

Но Норман и Сидзуку слышали за этими движениями совсем другой звук.

Скрип. Скрип.

Словно струну натягивали до предела.

— Сидзуку.

— Да.

Когда он позвал её по имени, она улыбалась.

Хотя лицо Альфреда исказилось до предела, на губах Сидзуку цвела даже не просто улыбка — почти сияющая радость.

Норман взял Сидзуку за руку и слегка потянул к себе, и она шагнула вперёд.

На миг её взгляд скользнул к футляру для скрипки на плече, но сразу же отвернулся.

От этого движения её капюшон соскользнул, и наружу хлынули белые волосы.

Тонкие, гибкие, серебристо-белые, сверкающие в лунном свете.

Те волосы, что были спрятаны под капюшоном, доходили ей до самой талии.

В одно мгновение.

— Уваааааааа!!

Струна лопнула.

Струна разума. Струна инстинкта. Струна терпения.

А может, всё это сразу — с треском оборвалось.

Правая рука Альфреда Кёртиса чудовищно раздулась.

Даже один только кулак теперь с лёгкостью мог бы смять человеческую грудную клетку. Нелепо огромная рука разорвала одежду, разрастаясь втрое.

— Ахаха.

Увидев это, Сидзуку продолжала улыбаться.

Она улыбалась всё это время.

И Альфред не понимал смысла этой улыбки.

Когда чудовищная рука понеслась к ней, Сидзуку всего лишь подняла правую ладонь, будто собираясь закрыться.

— ……!!

Рефлекторно Альфред зажал уши обеими руками.

Его гигантская правая ладонь прижимала одно ухо, и от этого весь его вид вдруг стал каким-то жалким и лукавым одновременно.

Судя по тому, что его позвали в эту комнату, он решил, что способность Сидзуку связана со звуком.

— Ха-а.

Но Сидзуку это не смутило.

Не разжимая переплетённых с Норманом пальцев левой руки, она изящно щёлкнула пальцами правой — словно сорвала смычком струну скрипки.

Щёлк.

— ─────<Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов — Видение>

И тогда —

Альфред Кёртис увидел видение.

●

Он видел видение.

Мэри Уоллвуд в ночной одежде, склонившаяся над своим письменным столом.

Сжавшаяся от страха перед ним. Дрожащая из-за него, с застывшим лицом. Когда она смотрела на него, в её глазах отражались страх, сомнение, потрясение.

И отторжение.

Она что-то крикнула ему.

— Монстр!

«Ты другой», — говорила она.

И в следующее мгновение он раздавил Мэри. Её грудную клетку смяло вместе с прочным столом, расколов его надвое. С выражением ужаса и отчаяния, застывшим на лице, она умерла — такой же обыденной смертью, какую он столько раз видел в трущобах, хотя она так старалась жить иначе. И причиной этому был он сам.

Мир закружился.

— Монстр!

— Монстр!

Мэри закричала.

Отвержение.

Обида.

Ты другой.

Значит, нам не быть вместе.

— Монстр!

Она кричала.

Не подходи.

Не приближайся.

Не вмешивайся в мою жизнь.

Отголоски женщины, которая когда-то была для него дороже всех, выли в унисон.

Мгновение, когда его отвергли — и когда он собственными руками убил её, — раз за разом прокручивалось снова.

— А… а-а… аааа…

Что-то внутри Альфреда Кёртиса треснуло.

Каждый раз, когда мир переворачивался, трещина становилась всё шире — скрипела, дрожала, расходилась.

Это было —

его сердце.

─────<Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов> сотрясали сердце.

Прошлое, о котором не хочется помнить.

Будущее, которое не хочется даже представлять.

Эта сила раз за разом касалась того оголённого, похожего на нерв места в самой глубине человеческого сердца, куда люди заталкивают подобные вещи, и многократно усиливала память о боли. А если способность срабатывала без прикосновения, она выходила из-под контроля и превращалась в беспорядочный вой. Для обычного человека это означало насильственно пережить собственную травму заново — с паникой, сбитым дыханием и тяжёлым сердцебиением.

Из-за этого едва не погибли её родители.

Едва не погибли и соседи.

Даже у людей по соседству, которых она почти не знала, вновь раскрывались старые душевные раны.

Даже став Отступницей,

Сидзуку всё равно ранила других — уже одним своим присутствием.

●

— А…… Аах…… Мэ… ри…… про… сти……

— Ох…… А ты, оказывается, довольно живучий. Или, может, правильнее сказать — бесстыдный?

Способность <Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов — Видение> позволяет видеть прошлое или будущее того, к чему прикасаешься.

В этом случае она в какой-то мере способна вызвать видение по собственной воле, но порой оно возникает и само — в самые неожиданные моменты, — так что ей приходится постоянно закрываться от мира.

Лишь после того, как они вместе с Норманом научились подстраивать и ослаблять эту силу, она смогла довести её хотя бы до такого уровня.

Но истинные <Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов> были куда страшнее.

Припев травмы.

Когда эта сила используется без прикосновения, она повторяет вой почти до бесконечности — теперь Сидзуку научилась направлять этот почти бесконечный вой на конкретную цель, — но «почти бесконечность» всё же не есть настоящая бесконечность.

Память рано или поздно истирается.

И даже этот откликающийся вой однажды должен закончиться.

В конце концов Альфред был уже почти в полуобморочном, опустошённом состоянии, но всё ещё стоял на ногах — словно держался одним упрямством.

— Всё-таки закалка трущоб. Ну и что будем делать? Ещё немного — и он, пожалуй, окончательно сломается.

— И правда.

Чуть приподняв брови, Сидзуку смотрела на Альфреда, застывшего как живой мертвец.

Немного подумав, она вдруг сказала:

— Норман?

— Мм? Что тако—

Потянув его за руку к себе, она почти насильно прижалась губами к его губам.

— Ммф…!? Эй—

— Мм.

Норман, конечно, опешил, но Сидзуку не обратила на это ни малейшего внимания и впилась в его губы, беззастенчиво углубляя поцелуй.

— А?..

Альфред, и без того почти сломленный, от этой внезапной сцены окончательно растерялся и уже не понимал, что вообще происходит.

Но удивили его две вещи.

Во-первых, Норман не отверг её.

Не то чтобы с радостью ответил, скорее просто принял это как нечто неизбежное.

Словно взрослый, с кривой усмешкой терпящий детский каприз, он не стал отталкивать причудливую выходку Сидзуку. У него даже хватило самообладания поправить слегка сбившуюся шляпу и бережно поддержать её за талию.

А во-вторых —

пока они целовались, Сидзуку, улыбаясь, искоса смотрела на Альфреда.

Щёки её зарделись, из-за чего выражение лица стало ещё более искажённым, а тёмно-жёлтые глаза пронзали Альфреда насквозь.

И внутри него снова что-то треснуло.

Сидзуку это заметила — и её улыбка искривилась ещё сильнее.

——

Иными словами, это был демонстративный жест.

Мы с тобой — похожие чудовища, но.

Тебя не приняли.

Тебя отвергли.

А у меня есть тот, кто меня принимает.

У меня есть тот, кто меня не отвергает.

Но —

мы с тобой разные.

Похожи, но всё же разные.

Тебя никто не любит.

А я — другая.

Это был всего лишь поцелуй, чтобы показать ему именно это, и ничего больше.

Улыбка, которую она носила всё это время, оставалась прежней.

Улыбка превосходства над ним.

Если бы её спросили, она, наверное, не стала бы отрицать, что ей просто захотелось его поцеловать, но —

———

это отозвалось в сердце Альфреда.

Словно капля слезы упала и разбилась брызгами.

Пошла трещина, и его сердце рассыпалось.

— ……Почему?..

Когда его разбитое сердце распалось окончательно, наружу из него вырвался лишь один вопрос.

Сидзуку и Альфред были разными.

Но что именно делало их такими?

— Ахаха.

Отстранившись, касаясь его лбом, Сидзуку рассмеялась.

Чуть взбудораженная тем, что между ней и Норманом теперь будто протянулась тонкая прозрачная нить, она небрежно, вполсилы, как бы между прочим, но нарочито растянуто произнесла:

— Всё очень просто. Элементарно, мой дорогой уродец.

С косящим взглядом, лениво, небрежно, будто в последний момент вспомнив, что ещё надо что-то добавить.

Но всё равно растягивая слова.

Сидзуку [Цветок Слёз], носительница <Сохранившихся отголосков — Слёз цветов>, сказала ему:

— Откуда мне знать?

— ———…

И сердце Альфреда Кёртиса окончательно сломалось, а сознание померкло.

В комнате осталась только холодная, пустая тишина.

— Просто, говоришь…… Нет, ты ведь читала тот роман, да? Для такой фразы это совсем не тот финал.

— Я женщина, полная сюрпризов.

Пожав плечами, Сидзуку чуть искривила уголок губ, а Норман лишь вздохнул.

— Разочаровывает.

Не то чтобы он и правда был разочарован. Но всё же.

●

— Мэри была беременна.

На следующий день после того, как дело о запертой комнате семьи Уоллвуд было раскрыто, Норман находился у Сидзуку дома.

Скромная квартирка с весьма скудной обстановкой: одна комната, совмещающая спальню и жилое пространство, крошечная кухонька и небольшая ванная, служащая заодно и душевой. Кухня выглядела почти неиспользуемой. В комнате стояли комод, шкаф, кровать, письменный стол и диван — для Сидзуку он был великоват, зато Норману подходил идеально.

Сейчас он сидел именно на нём, а Сидзуку устроилась у него на коленях.

На ней была совсем не обычная для неё одежда — блузка без рукавов и шорты, без привычных перчаток, а длинные прекрасные белые волосы свободно струились по спине.

Прислонившись к нему, она делала пометки на нотном листе,

а потом, откинувшись к нему спиной, подняла голову и посмотрела ему в лицо.

— Беременна?

— Да. Помнишь врача из особняка? Это его вывод.

— Ясно. А отец?

— Кто же ещё, если не Альфред?

— Разумеется… какая банальность,

— заметила Сидзуку, и на её губах скользнула едва заметная усмешка.

— Ну, такое ведь тоже бывает, разве нет?

Когда всё вскрылось, картина оказалась довольно простой. Мэри Уоллвуд была беременна.

Они с Альфредом Кёртисом состояли в близких отношениях, и, вероятно, она рассказала ему о ребёнке, решив, что раз уж они собираются пожениться, тайн между ними больше быть не должно.

Заметила ли она его странности в последнее время, было неясно, но при такой близости, возможно, всё же что-то чувствовала.

А потом он открыл ей свою истинную природу.

Она отвергла его, и он убил её.

— Немного семейных тайн Уоллвудов, да?

— Как думаешь, если слить это газетчикам, получится немного подзаработать?

— Ни за что.

Скорее всего, моя сестра тихо всё уладит,

— Сидзуку снова опустила взгляд к нотам, даже не выглядя особенно разочарованной.

Дела, связанные с Отступниками, почти никогда не становятся достоянием общественности.

Хотя такие существа и смешиваются с жителями Балдиума, об их существовании знают лишь единицы.

Кому-то было бы крайне неудобно, если бы все узнали, что среди них живут монстры.

Кому именно — неясно.

Может быть, [Картезиусу], может, руководству города, а может, и самому правительству.

Из-за этого скрытого мира Норман официально остаётся «безработным», хотя время от времени по просьбе полиции выполняет работу, в которой его называют «детективом». Хотя в действительности он не детектив; просто ему платят достаточно, чтобы он мог жить, даже не имея в обществе никакого внятного положения.

— Вообще-то в этом деле мне понравились две вещи,

— сказал Норман.

— О? И какие же?

— Во-первых, цель была всего лишь первой категории, так что я сэкономил патроны.

Проследив за взглядом Сидзуку, Норман тоже посмотрел на футляр для скрипки, лежавший на комоде.

Внутри, в разобранном виде, находилась особая снайперская винтовка, созданная [Картезиусом].

Оружие, предназначенное для борьбы с Отступниками,

чей громовой выстрел отзывается сверхъестественной силой.

Но на этот раз оно ему не понадобилось.

— И хорошо. Пусть винтовку и доработали под твою отдачу, нагрузка на тело всё равно остаётся серьёзной,

— заметила она.

— К тому же потом пришлось бы ещё писать отчёт о назначении и потраченных патронах.

— Да, и эти отчёты, между прочим, всегда пишу я. Ну а вторая вещь?

— Я многое узнал о твоих… вкусах в нижнем белье, Норман.

— …

— И… вот. Закончено.

Сидзуку легко вскочила,

подойдя к кровати за скрипкой.

— Ну что, Норман, послушаешь?

— Конечно. Как называется?

Она на мгновение задумалась,

а затем сказала:

— Хм, пусть будет «Особенное».

На её лице появилась улыбка —

не привычная искривлённая усмешка, а мягкая, по-юношески светлая.

Она, может, и цветок, распускающийся во тьме,

но цветок всё равно остаётся цветком,

расцветающим лишь для того, кому хочет себя показать.

●

Сидзуку заиграла.

Для тех, кто знал её обычной, это стало бы неожиданностью.

Девушка, взирающая на весь мир безучастным взглядом и лишь криво усмехающаяся уголками губ.

От неё невозможно было ожидать такого звука.

Звука, что мягко успокаивал слушающее сердце, одним лишь звучанием умиротворяя душу. Мелодии, словно озарённой тёплым солнечным светом над лугом под голубым небом. Музыки, способной принять любого, кем бы он ни был. Тёплого сияния, пронзающего тьму, в которой, казалось бы, не могло быть никакого света.

Именно такую музыку слышал Норман Хэмиш от Сидзуку [Цветок Слёз].

Пока Норман принимал чудовище по имени Сидзуку, она тоже хотела и дальше касаться его сердца.

Потому что он не боялся её аномальности, не ломался под ней и оставался рядом.

С самого их первого знакомства он мягко улыбнулся её способности <Эхо Слёзного Цветка>, протянул ей руку.

И какое же это было облегчение.

Ну, немного обидно было лишь то, что это было не только для неё одной, но тут уж ничего не поделаешь.

Чуть опустив взгляд, она продолжала вести смычком, окидывая глазами комнату.

Маленькая комната. Маленький мир Сидзуку. Окно плотно закрыто, отталкивая внешний мир.

Повсюду валялись сотни листов с нотами.

Все они были переписаны ею самой, без посторонней помощи, и предназначались для того, чтобы их услышал Норман, — её жизненный труд.

До сих пор это были отдельные фрагменты, но теперь всё сложилось в это «особенное» произведение.

Но он не знал.

Не знал, что музыка, которую она сейчас играет, и разбросанные по комнате ноты — всё это было её переводом в мелодию слов, подаренных Норманом.

У неё не было ни абсолютного слуха, ни способности точно переводить язык в музыкальные ноты. Она просто записывала то, от чего дрожало её сердце, и потому он никак не мог этого понять.

И причина, по которой листы были разбросаны, тоже была проста.

Даже если её сила <Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов> случайно срабатывала, все эти листы всё равно были лишь воспоминаниями о Нормане. Видениями, связанными только с ним, которые ей хотелось пересматривать в любое время.

На самом деле в те дни, когда у неё не было работы с Норманом, она либо сидела взаперти, одержимо пересматривая видения с ним, либо сочиняла по этим видениям музыку.

Причина, по которой она так и не стала учиться музыке всерьёз, тоже была проста. Названия у неё, пожалуй, получались слишком уж прямолинейные, так что разве что с этим стоило бы поучиться. Но чужие исследования были ей ни к чему — музыка создавалась многими людьми, а Сидзуку ничего из этого не было нужно.

Ей нужны были лишь чувства, подаренные им.

Из-за своей аномальности она не могла просто так выходить наружу. Если рядом не было Нормана, сопровождавшего её по делам [Картезиуса], она не могла даже переступить порог. Чтобы хотя бы самостоятельно выходить за повседневными вещами и продуктами, ей потребовалось очень много времени.

Оставаться взаперти в тёмной норе было для неё единственным выбором.

Держать бутон закрытым, потому что показывать его она хотела лишь одному-единственному человеку.

И потому в этой комнате, укутанной его сердцем, она играла сердце, подаренное им обоим им.

Сидзуку [Цветок Слёз] была монстром, но

Норман Хэмиш обращался с ней как с человеком.

Поэтому он ей нравился.

Поэтому она его любила.

— …Фух, вот и всё. Ну как?

— Да. От одной только этой мелодии у меня дрогнуло сердце.

Улыбнувшись его словам, она прижалась к нему.

Кончики её качнувшихся волос засияли голубым — точно пульс её сердца.

А затем, приблизив губы к губам сидящего Нормана,

эта девушка, которая обычно встречала весь мир язвительной усмешкой,

вложила всю свою любовь в самую яркую улыбку — словно цветок, распустившийся под солнцем, — и подарила её одному-единственному человеку.

— Да… эта мелодия согревает меня.

●

В то мгновение, когда их губы встретились, она увидела видение.

Ночное небо. Далёкие огни города, тянущиеся вдаль.

Часть картины шла рябью, словно повреждённая помехами, и образ оставался неясным.

Она сразу поняла.

Это было видение будущего.

Будущее приходило внезапно, и такие видения всегда были смутными.

Она никогда не знала ни когда это случится, ни какое именно будущее ей покажут, а потому для Сидзуку это было лишь досадной помехой.

И всё же она увидела.

Норман Хэмиш падает в кромешную тьму,

словно его поглощает бездонная пропасть, где всему придёт конец.

И ещё она увидела кое-что.

На самом дне той тьмы, в которую падал Норман.

Одного человека, который лишь смотрел на него снизу вверх — ничего не в силах сделать.

Это была Сидзуку [Цветок Слёз].

Интерлюдия 1

— Ну, как бы это сказать, эта способность «Слёзного Цветка»… я и раньше об этом думал.

Когда разговор на мгновение прервался, Джим погладил подбородок и склонил голову набок.

— Она ведь довольно агрессивна внутрь себя, не находишь? Обычно люди не начинают вот так внезапно целоваться.

— Это было будоражаще. У меня даже сердце забилось быстрее.

— Ты и правда… Ладно, а что это было за шушуканье в конце? Я ту часть толком не расслышал.

— Песня, которую она сочинила, была и правда хороша. Напоминание о том, что «сердце» далеко не всегда бывает чем-то прекрасным.

Норман кивнул с какой-то неприятной улыбкой, отчего Джима слегка передёрнуло.

— И всё же… мне тоже жаль её смерти. У неё был хороший вкус.

— …Ты её знал?

— Она была знаменита в высшем свете. Мы обсуждали моду.

Покачав головой, Джим опустил взгляд на документы у себя в руках и с лёгкой досадой заговорил:

— По сути, всего лишь любовник убийцы. Смелый ход — убить хозяйку дома, а потом не бежать и не скрываться, а остаться в особняке.

— Можно сказать, что он не мог.

— Верно. Для Отступника он был довольно ничтожен — первая категория.

— Это объяснение было лишним.

— Но раз уж меня подтолкнули к нему, я вынужден был его дать.

Теперь уже Норман бросил на Джима косой взгляд.

Тот, явно наслаждаясь этим взглядом, продолжил:

— У Отступников есть уровни силы. Категория, на которой пробуждается Отступник.

Он поднял указательный палец.

— Помнишь, какова моя область специализации, Норман?

— Типы Отступников, кажется?

— Категории! Не забывай.

Поворчав, он почти сразу вернулся к своему обычному тону.

— Первая категория мне скучна. Просто зачаточные монстры. Пойдём дальше.

Он перелистнул документы.

Помимо фотографии Эрутьер, там были снимки переулка и ещё несколько фотографий другого рода.

Трупы.

Пять изуродованных мертвецов, разбросанных по улице.

— Вторая категория уже немного интереснее.

— Позволю себе не согласиться.

— Мы с тобой редко смотрим на вещи одинаково.

Криво усмехнувшись, он продолжил:

— На второй категории их аномальность в какой-то мере стабилизируется. Отличие от первой в том, что у неё появляется имя — что это за существо и что именно оно способно делать.

В случае Сидзуку [Цветок Слёз]:

Что это за существо — то, что роняет в чужие сердца капли слёз, расходящиеся цветком.

Что оно способно делать — сотрясать сердца, заставляя откликаться сохранившиеся отголоски.

Именно поэтому —

<Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов>, сотрясающие сердце.

— Можно сказать, это уже становится ближе к тем сверхспособностям или магии, которые люди привыкли воображать. К слову, имена вроде [Цветок Слёз] или [Адская Гончая] становятся кодовыми именами аномалии. А если вдобавок наслаивать слова вроде «Сохранившиеся отголоски — Слёзы цветов» и «Воющие отголоски», возникает многослойный смысл, и стабильность возрастает.

— Вроде [Самоцвета] или [Феи].

— Какой же ты внимательный!

— Это важно.

— Очень хорошо! Тогда следующая история — про [Адскую Гончую Сириус Пламя]!

Вытащив из документов фотографию Эрутьер, он помахал ею перед Норманом.

— Инцидент с серийным убийцей на улице Хеллкэти. Казалось, между жертвами не было ничего общего — кроме того, что всех их зверски убили. Итак! Скажи мне, как ты, командовавший [Адской Гончей], видел это дело?

— Что ж…

На вопрос Джима Норман рассеянно посмотрел в потолок.

Если выразить всё одним словом, то это было бы —

— …Пожалуй, история о справедливости.