Ответы раскрытые во тьме

Глава 7: Ответы раскрытые во тьме

Кокабиэль натянул подштопанную одежду, всё та же форма «Воронов», подошёл к двери своей комнаты. Рука, всё ещё подрагивающая после недавнего пробуждения, легла на холодную металлическую ручку. Он толкнул дверь и вышел в коридор, где его сразу же накрыло волной приглушённого, делового гула — логово «Воронов» жило своей жизнью, не обращая внимания на то, что один из его временных обитателей едва не отдал концы в этом самом подвале.

Он пошёл. Ковыляя. Каждый шаг отдавался тупой болью в рёбрах, в ногах, в каждой клетке тела, которая всё ещё помнила ту дикую, безумную ярость, что вела его в бою с К. Люди Джошуа, сновавшие мимо с папками и свёртками, бросали на него короткие, цепкие взгляды и тут же отводили глаза — профессионалы, умеющие видеть, но не пялиться. Кто-то уважительно кивал, кто-то просто уступал дорогу.

Джошуа он нашёл в кабинете. Дверь была приоткрыта, и изнутри, вместе с тусклым светом настольной лампы, вытекал густой, терпкий запах табака. Он врезался в нос, смешиваясь с запахом старой кожи, полированного дерева и чего-то ещё, чуть сладковатого — дорогого алкоголя.

Кокабиэль толкнул дверь и вошёл.

Джошуа сидел в своём массивном кожаном кресле, откинувшись на спинку и закинув ноги на угол стола. В одной руке он держал пузатый стакан с янтарной жидкостью, в другой — несколько листов бумаги, которые лениво перебирал, поглядывая то на них, то в пространство перед собой. На столе, как всегда, царил организованный хаос: отчёты, карты, какие-то чертежи, пепельница, полная окурков, и массивный телефон с латунной трубкой.

Джошуа выглядел уставшим. Глаза, цвета старой ржавчины, припухли, под ними залегли тени. Обычно безупречная одежда была слегка помята, галстук ослаблен, а воротник рубашки расстёгнут. Но, несмотря на усталость, в нём чувствовалось то особое, спокойное удовлетворение, которое приходит только после хорошо сделанной, опасной работы. Нотка победителя. Он сделал то, о чём думал долгие месяцы, а может, и годы. Он сделал первый, самый главный шаг к очищению своего города от мразей.

Услышав шаги, он поднял глаза. Взгляд скользнул по Кокабиэлю — по его перебинтованным рукам, по бледному, осунувшемуся лицу, по едва заметной дрожи в пальцах. Джошуа не стал улыбаться, не стал выражать бурную радость. Он просто кивнул, коротко, по-своему.

— Живой, — констатировал он, скорее утверждая, чем спрашивая. Голос его был хриплым от табака и усталости. — А я уж думал, придётся тебе памятник ставить в коридоре. Из масла и болтов, как у нас тут любят.

Он сделал глоток из стакана, не предлагая Кокабиэлю. Тот бы и не взял — тело ещё помнило тяжесть ран, требовало не огня, а покоя.

— Хорошая была ночь, — продолжил Джошуа, откладывая бумаги в сторону и опуская ноги со стола. Он повертел стакан в руках, глядя, как играет свет в янтарной жидкости. — Шумная. Кровавая. Но хорошая. Столько мразей за раз — это надо уметь.

Он посмотрел на Кокабиэля уже внимательнее, оценивающе.

— Ты как, в форме? Или помрёшь скоро?

Кокабиэль медленно подошёл к столу Джошуа. Вернее не подошёл — доковылял, цепляясь взглядом за спинку кресла, как за спасательный круг. Рука, перебинтованная, с тёмными пятнами проступившей крови, легла на кожаную обивку, и он бережно, почти по-стариковски, опустился в кресло. Слегка раскинулся в нём, позволяя телу хоть на миг расслабиться, сбросить с себя тяжесть переломанных рёбер и ноющих мышц.

— Это было нечто, — сказал он, и голос его, хриплый после долгого молчания, прозвучал в тишине кабинета глухо, но твёрдо. — Я не помню, когда в последний раз мне приходилось убивать настолько много.

Он пошевелил шеей, хрустнул позвонками, и этот сухой звук резко контрастировал с мягкой обивкой кресла и дорогой отделкой кабинета.

— Это было давно. Ещё у меня на родине, в Овердайне, когда я убивал кучу демонов.

Воспоминание промелькнуло в его золотых глазах, на миг затемнив их, но тут же угасло, уступив место привычной, холодной пустоте.

Джошуа вскочил с кресла, его движения, несмотря на усталость, были резкими, полными нетерпения.

— Ну что? Мы пойдём к этому ублюдку или как? — спросил он, и в голосе его звенел металл. Победитель, сделавший дело, но ещё не добивший его до конца. Оставался последний акт.

Кокабиэль слегка кивнул. Один короткий, почти незаметный жест. Этого было достаточно.

Джошуа замер на мгновение, глядя на него. В его глазах цвета ржавчины мелькнуло что-то похожее на… заботу? Или просто профессиональную оценку состояния бойца.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил он, и голос его смягчился, утратив металлические нотки. — Не знаю, может, выпить хочешь? Или сигару?

Кокабиэль задумался. Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с запахом табака и алкоголя. Он представил себе вкус дыма, густого, терпкого, который так любили здесь, в Аркадии. Чужой вкус. Чужой мир.

— Не стоит, — покачал он головой. — Никогда не пробовал эти сигары. Поэтому не желаю.

Он сделал паузу, собираясь с силами. Тело протестовало, требовало покоя, но разум уже был там, внизу, в той бетонной клетке, где сидел пленник.

— Пора идти, — сказал он, и в этих двух словах была та же окончательность, что и в том единственном «Готов» перед началом охоты.

Джошуа кивнул, накинул на плечи пиджак, который до этого висел на спинке кресла, и жестом указал на дверь.

— Тогда не будем заставлять его ждать. Он там, внизу, уже заскучал, поди.

С хрустом костей Кокабиэль шёл.

Каждый шаг отдавался в теле глухой, ноющей болью, напоминанием о том, через что он прошёл всего несколько дней назад. Рёбра, переломанные и едва сросшиеся, протестовали против любого резкого движения. Мышцы, изорванные в том безумном бою, ныли ровным, тягучим фоном. Но он шёл. Хромал. Ковылял. Но шёл.

Джошуа вёл его через лабиринт, который Кокабиэль уже начал понемногу узнавать. Сначала — знакомые коридоры логова «Воронов», где кипела жизнь. Курьеры сновали с бумагами, охрана переговаривалась короткими, рублеными фразами, где-то в глубине мерно стучали вычислительные машины. На них уже не обращали внимания — лицо Кокабиэля, бледное, осунувшееся, с золотыми глазами, горящими на фоне тёмных кругов, запомнили. Уважали. Или боялись.

Потом коридоры изменились.

Они вышли из обжитого, тёплого логова и углубились в чрево Аркадии. В те места, где город показывал свою истинную, неприглядную изнанку. Стены здесь были не обиты деревом, а сложены из грубого, потемневшего от времени и сырости кирпича. Воздух стал тяжёлым, душным, пропитанным запахом машинного масла, ржавчины и того особенного, приторно-сладковатого аромата, который всегда сопровождает работу гигантских механизмов.

Из многочисленных труб, оплетающих стены и потолок, с шипением вырывались клубы пара. Они стелились по полу, застилали коридоры, делали воздух влажным и горячим. Где-то в глубине мерно, как исполинское сердце, стучали паровые молоты. Этот ритм проникал в кости, заставляя их вибрировать в унисон с механизмами.

Они проследовали глубоко в подземелье. Чем ниже они спускались, тем реже встречались люди. Здесь уже не было суеты верхних уровней. Только холодный кирпич, шипение пара и эхо их собственных шагов.

Внезапно Джошуа остановился у совершенно неприметной стены, ничем не отличающейся от десятков других. Он нажал на один из кирпичей, и тот с сухим щелчком ушёл внутрь. Часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая проход.

— Складские помещения, — коротко бросил Джошуа, жестом приглашая Кокабиэля следовать за ним. — Тут у нас всё самое интересное.

Они вошли. И Кокабиэль на мгновение забыл о боли.

Это был огромный, уходящий в полумрак зал. Ряды ящиков, штабелями поднимающиеся к высокому сводчатому потолку. Оружие. Много оружия. Аркадийские автоматы с круглыми магазинами, длинноствольные винтовки, ящики с патронами, маслянисто поблёскивающие гранаты. В других ящиках, открытых, виднелись какие-то хитроумные приборы, детали машин, рулоны проводов, баллоны со сжатым газом. Были здесь и вещи, назначения которых Кокабиэль не понимал — странные механизмы с циферблатами, стеклянные колбы с разноцветными жидкостями, тускло мерцающие металлические пластины, покрытые непонятными символами.

Между ящиками бесшумно скользили люди в такой же одежде, что и у Джошуа — тёмные пальто, шляпы, деловитая сосредоточенность на лицах. Охрана. Настоящая, профессиональная. Они кивали Джошуа, провожали Кокабиэля короткими, оценивающими взглядами и тут же возвращались к своим обязанностям.

Пройдя через этот подземный арсенал, они наконец вышли к цели.

Тюремные камеры.

Это место отличалось от всего, что они видели раньше. Здесь не было ящиков с товарами, не было охраны, снующей по делам. Здесь царила тишина. Тяжёлая, давящая, нарушаемая лишь редкими, глухими звуками из-за многочисленных стальных дверей. Тишина ожидания. Тишина страха.

Джошуа провёл его мимо этих дверей, не глядя на них. Здесь томились те, кто ждал наказания. Важные пленники, за которых можно получить выкуп. Отбитые ублюдки, которых было проще засунуть сюда, чем убить. Или просто те, чья смерть пока была невыгодна.

Но они шли дальше, в самый конец, в глубину этого каменного мешка.

За последней дверью, за ещё одним коридором, который охраняли двое молчаливых бойцов с автоматами, находилась она.

Стальная камера.

Массивная дверь, обитая листами металла, с небольшим зарешеченным окошком на уровне глаз и тяжёлым засовом снаружи. Свет здесь был тусклым, одна-единственная газовая лампа под потолком бросала дрожащие тени на стены.

Джошуа остановился, кивнул охране. Те молча отодвинули засов.

— Он здесь, — тихо сказал Джошуа, и в его голосе не было торжества. Только холодная констатация факта. — Заходи.

Кокабиэль шагнул к двери, положил руку на холодный металл. Там, за ней, в темноте, ждал тот, кто знал правду о Вельзевуле. Тот, чья сила была так похожа на силу демона, убившего его отца.

Вопросы, которые жгли его изнутри все эти дни, наконец могли получить ответы.

Кокабиэль зашёл.

Дверь за ним закрылась с тяжёлым, глухим лязгом, отсекая тусклый свет коридора. Камера погрузилась в полумрак, который здесь, внутри, казался ещё гуще, ещё безысходнее. Единственным источником света была старая газовая лампа под потолком — она мерцала, вспыхивала и гасла в такт перепадам давления в старых трубах, бросая на стены дрожащие, неровные тени.

К лежал на полу.

Вернее, не лежал — сидел, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, раскинув связанные ноги. Руки его были стянуты за спиной грубой верёвкой, въевшейся в запястья до крови. Он был избит. Лицо, насколько можно было разглядеть в мерцающем свете, представляло собой один сплошной кровоподтёк. Губа рассечена, под глазом — огромный синяк, запёкшаяся кровь на скуле и подбородке. Одежда, тот самый чужеродный плащ, висела лохмотьями, пропитанная тёмными, уже засохшими пятнами.

Но, несмотря на всё это, в нём чувствовалась странная, пугающая умиротворённость. Он не метался, не стонал, не молил о пощаде. Он просто сидел, запрокинув голову, и смотрел на лампу. Смотрел, как она мерцает, вспыхивает, гаснет, снова вспыхивает. Его багровые глаза, даже в этом полумраке, казались двумя тлеющими углями, отражающими неверный свет.

Когда лязгнула дверь, К медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло ему невыносимую боль, повернул голову. Его разбитые губы растянулись в усмешке. Кривой, жуткой, но узнаваемой.

— Так вот. Мы снова встретились, — сказал он. Голос его был хриплым, севшим, но в нём, как и прежде, звучала та особенная, безумная нотка.

Кокабиэль не ответил.

Он подошёл. Медленно, тяжело, каждый шаг давался с трудом. В нём не чувствовалось ни агрессии, ни торжества победителя, ни даже простого любопытства. Была только усталость. Глубокая, костная, выматывающая.

Он сел в другом углу камеры, прямо на холодный пол, и прислонился спиной к стене. Облокотился, позволяя телу хоть немного расслабиться. Рёбра ныли, руки дрожали, в голове пульсировала тупая боль. Он посмотрел на К через всю камеру.

Их взгляды встретились. Уставшие золотые глаза и горящие безумием багровые.

— Ты знаешь Вельзевула, — голос Кокабиэля прозвучал тихо, но в тишине камеры его было слышно отчётливо. Он не спрашивал — утверждал. — Первородного демона.

К усмехнулся шире, обнажив окровавленные зубы.

— Знаю, — прохрипел он. — И ты это знаешь. Иначе не был бы здесь.

— Я знаю, что ты связан с Бездной так же, как и он, — продолжил Кокабиэль, не обращая внимания на его тон. — Твоя сила… она оттуда.

Он сделал паузу. Лампочка над головой снова меркнула, и на мгновение камера погрузилась в почти полную тьму. Потом вспыхнула снова, выхватив из мрака два силуэта — один избитый, сломленный, но всё ещё дерзкий, второй — замотанный в бинты, осунувшийся, но с глазами, горящими холодным, несгибаемым огнём.

Кокабиэль посмотрел на него в упор. Пронзительно. Уставшим, но не сломленным взглядом.

— Так вот, я хочу спросить. Ты его знаешь? — и в этом вопросе, наконец, прозвучало то, ради чего он сюда пришёл. Не угроза, не приказ. Просто вопрос. Вопрос, от ответа на который зависело слишком многое. — Лично. Ты знаешь Вельзевула?

— Почему я должен говорить об этом тебе?

Голос К, хриплый, срывающийся, но в нём всё ещё звенела та самая, безумная усмешка. Он улыбнулся разбитыми губами, и в мерцающем свете лампы эта улыбка выглядела жутко — оскал человека, которому уже нечего терять.

А потом он рассмеялся. Сухо. Хрипло. Короткими, рваными всхлипами, больше похожими на кашель, чем на смех. Но это был смех. Смех человека, который смотрел в лицо смерти и плевал на неё.

— С чего ты взял, что я тебе просто так это расскажу? — выдохнул он, отсмеявшись. Его багровые глаза, тлеющие в полумраке, впились в Кокабиэля. — Какая для меня ценность в том, что я раскрою тебе информацию? Что я получу взамен?

Он дёрнул связанными руками, и верёвка противно скрипнула.

— Я и так уже на грани смерти. Ещё чуть-чуть — и я сдохну. Здесь, в этой вонючей дыре, подыхая от ран, как собака. Так с чего бы я должен тебе говорить?

Кокабиэль молчал.

Лампа под потолком снова моргнула, и на мгновение камера погрузилась во тьму. Когда свет вернулся, Кокабиэль сидел в той же позе, не шелохнувшись. Его золотые глаза, уставшие, но не потерявшие своей ледяной глубины, смотрели на К. Смотрели изучающе, взвешивая.

Он задумался.

В камере повисла тишина. Тяжёлая, липкая, нарушаемая лишь далёким шипением пара где-то в глубине стен и мерным капаньем воды.

Кокабиэль пошевелил шеей. Хрустнул позвонками — сухой, отчётливый звук, который в этой тишине прозвучал почти как выстрел.

— Чего тебе нужно? — спросил он наконец. Голос его был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась та особая, стальная нотка, которая не терпела возражений. Не угроза. Констатация факта.

Он сделал паузу, давая К возможность осознать услышанное.

— Мне нужны ответы, — продолжил Кокабиэль. — Раз у них есть своя цена, я её заплачу. Но я требую от тебя правды.

Он посмотрел на К в упор. Сквозь усталость, сквозь боль, сквозь бинты, скрывающие половину лица, в его взгляде горело то, чего не было ещё минуту назад — холодная, расчётливая решимость.

— Называй цену.

Голос К прозвучал в полумраке камеры тихо, но отчётливо — хриплый, срывающийся, но в нём уже не было прежней безумной весёлости. Теперь в нём звенел расчёт. Холодный, циничный расчёт человека, который всю жизнь играл в игры посерьёзнее, чем простая драка за жизнь.

— Цена невелика, — прошептал он, и его разбитые губы растянулись в подобие улыбки. — Свобода.

Лампа под потолком моргнула, и на мгновение тени на стенах качнулись, будто сам подземный мир прислушался к этому слову.

— Отпусти меня, — продолжил К. — После того, как я скажу. А я, в свою очередь, исчезну отсюда. Уйду из Аркадии. И ты меня здесь больше не увидишь.

Он дёрнул связанными руками, и верёвка снова противно скрипнула. В этом звуке было что-то безнадёжное, но голос К оставался спокойным, даже убедительным.

— Я понимаю. Это сложно. Но я знаю, что ты это можешь.

Он замолчал, давая словам осесть в тяжёлом воздухе камеры. Потом продолжил, и в его голосе впервые за всё время появились нотки, похожие на искренность.

— Я на самом деле не настолько уж и повинен в грехах, которые произошли на этой земле. Я не убивал здесь невинных. Я всего лишь смотрел. Наблюдал. У меня была своя идея.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было прежнего безумия. Только горькая ирония.

— Всем другим занимались братья L. Или же I. А я был просто смотрителем. Мне было плевать на их действия. Я просто наблюдал. Изучал город, его структуру, людей. Я не повинен в грехах организации, которую так ненавидит твой друг-гангстер.

Он перевёл взгляд на дверь, за которой остался Джошуа, потом снова посмотрел на Кокабиэля.

— А поэтому и винить меня не в чем. Поэтому… свобода на ответы. Меняемся. Или нет.

Он замолчал. Сказал.

В голове Кокабиэля повисла тишина. Но не та, пустая тишина камеры, а внутренняя, где с бешеной скоростью вращались шестерёнки анализа, расчёта, взвешивания.

Свобода.

Это слово било в набат, сталкиваясь с холодной логикой. Отпустить того, кто владеет силой Бездны. Того, кто мог солгать, кто мог вернуться, кто мог стать ещё большей угрозой. Но с другой стороны… К прав. Он не убивал. Он наблюдал. Его руки не были в крови тех, кого резали братья L. Он был чужим в этой организации, пришлым, как и сам Кокабиэль когда-то. У него была своя цель. Своя идея.

А ещё — информация. Информация о Вельзевуле. О Бездне. О той силе, что убила отца. Ради этого стоило рискнуть.

Кокабиэль молчал. Его золотые глаза, уставшие, окружённые тёмными кругами, смотрели на К в упор. В них не было ненависти. Не было жалости. Был только расчёт. Холодный, как сталь его клинка.

Он взвешивал варианты. Что скажет Джошуа? Что сделают «Вороны», узнав, что он отпустил одного из главарей? Но Джошуа не хозяин ему. Он союзник, не больше. А цель Кокабиэля — не очищение Аркадии от мрази. Это цель Джошуа. Его цель — Вельзевул. Правда о нём. И если цена этой правды — свобода одного смотрящего, который и так не собирался здесь оставаться…

Мысли метались, сталкивались, искали решение. Лампа над головой снова моргнула, и на миг Кокабиэлю показалось, что он видит в глазах К не безумие, а что-то другое. Понимание? Ожидание? Страх?

Выбирать надо было сейчас.

Кокабиэль молчал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы обработать информацию. В его голове, словно в хорошо отлаженном механизме, щёлкали шестерёнки анализа, взвешивая риски, возможности, последствия. Где-то в глубине, на самом дне той пустоты, которую выжег в нём Хайдзо, мелькнула мысль: «Джошуа будет недоволен». Но Джошуа не был его хозяином. Джошуа был союзником. А цель Кокабиэля лежала далеко за пределами Аркадии.

Он поднял глаза на К. В полумраке камеры его золотые зрачки горели холодным, расчётливым огнём.

— Я согласен, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но с той окончательностью, которая не оставляла места для споров. — Но прежде…

Он сделал паузу, давая К осознать услышанное.

— Ты всё мне расскажешь. А потом… я попытаюсь уговорить Джошуа.

Лампа над головой моргнула, и тень на лице К дрогнула.

— Вариантов у тебя немного, — продолжил Кокабиэль, и в его голосе не было угрозы. Только констатация факта. — Либо ты останешься здесь, не дав мне ответов. Либо получишь шанс на то, чтобы уйти. Выбор только за тобой.

К затих.

На полминуты, показавшейся вечностью, в камере воцарилась абсолютная тишина. Даже далёкое шипение пара, казалось, стихло, прислушиваясь к тому, что происходило в этой бетонной клетке. К сидел неподвижно, его багровые глаза, тлеющие в полумраке, смотрели куда-то сквозь Кокабиэля, сквозь стены, сквозь саму реальность. Он размышлял. Взвешивал. Просчитывал шансы.

А шансы были призрачными. Он это понимал. Но выбора действительно не было.

Наконец он шевельнулся. Дёрнул связанными плечами, будто сбрасывая оцепенение, и снова посмотрел на Кокабиэля. В его разбитых губах мелькнуло подобие усмешки — усталой, почти обречённой.

— Договорились, — прохрипел он. — Что именно ты хочешь знать?

Кокабиэль не шелохнулся. Он сидел в своём углу, прислонившись спиной к холодной стене, и его взгляд, тяжёлый, как бетонные плиты перекрытия, давил на пленника.

— Знаю ли я Вельзевула? — переспросил К, и в его голосе мелькнула тень прежней, безумной иронии. — Встречался ли я с ним?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Пару раз, — сказал он наконец. — Но знаю достаточно. Смотря что тебя интересует о нём.

Он замолчал, ожидая вопроса. В камере снова стало тихо. Лампа мерцала, тени плясали на стенах, а два существа, разделённые пропастью в несколько шагов, смотрели друг на друга, и в этом взгляде решалась судьба не только их двоих, но и того, что ждало за пределами этой подземной тюрьмы.

Вопросов в голове Кокабиэля было множество. Целая вселенная вопросов, роящихся, сталкивающихся, требующих ответов. Они жгли его изнутри сильнее, чем любая рана, сильнее, чем усталость, разлитая по каждому миллиметру измученного тела.

Но нужно было задавать по факту. Чётко. Холодно. Без эмоций.

Он посмотрел на К в упор, и его золотые глаза, окружённые тёмными кругами, впились в багровые угли, тлеющие в полумраке противоположного угла.

— Что такое вообще Бездна? — голос его прозвучал тихо, но в тишине камеры каждый слог отдавался эхом. — Что она из себя представляет? Почему я не слышал о ней ранее?

К замер. А потом из его разбитых губ вырвался звук. Хриплый, слабый, едва уловимый. Смех. Тихий, но в нём, как и прежде, плескалась та особенная, безумная нотка, от которой по коже бежали мурашки.

— Потому что она скрыта ото всех, — сказал К, и его голос, даже хриплый и севший, приобрёл ту самую, проповедническую глубину. — В глубине этого мира. Там, куда не может заглянуть никто. Даже первородные боги.

Он замолчал, давая словам осесть в тяжёлом воздухе камеры. Лампа над головой моргнула, и на мгновение показалось, что тени на стенах ожили, зашевелились, прислушиваясь.

— Там, где поселился страх, — продолжил К. — Там, где существует только тьма. Это место для самых потерянных. Для тех, кто желает обрести мощь.

Кокабиэль нахмурился. В его голове не укладывалось. Место для потерянных? Желающих обрести мощь? Это звучало как сказка, как легенда, которую рассказывают детям, чтобы они не совались в тёмные подвалы.

— Я не понимаю, — сказал он. — Что ты имеешь в виду

К усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки. Было что-то другое. Почти сожаление.

— Я имею в виду то, что это место недоступно обычному человеку, — пояснил он. — Оно доступно лишь тем, кто потерял себя. Кто ищет силу с желанием мстить или уничтожать.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Видимо, даже ему, носителю этой силы, было сложно подобрать слова.

— Первородный хаос… — произнёс он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Точнее, его сплетение с самой тьмой. Другими словами, ты туда не попадёшь даже при всём желании. Нужно заслужить.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как бетонные плиты перекрытия.

«Заслужить».

Кокабиэль молчал. Он смотрел на К, и в его голове с бешеной скоростью вращались шестерёнки анализа. Это звучало странно. Непонятно. Не поддавалось той холодной, логичной картине мира, которую он выстроил в своей голове за годы тренировок и боёв.

Но в голосе К не было лжи. Кокабиэль чувствовал это. Не магией, не аурой — просто тем внутренним чутьём, которое никогда его не подводило. Этот человек, безумный, опасный, избитый до полусмерти, говорил правду.

И от этого правда становилась ещё страшнее.

— Следующий вопрос.

Голос Кокабиэля прозвучал в полумраке камеры тихо, но с той холодной, режущей отчётливостью, которая не терпела пустых слов. Он смотрел на К в упор, его золотые глаза, уставшие, окружённые тёмными кругами, впивались в багровые угли, тлеющие в противоположном углу.

— Что Вельзевул делал в Бездне? — Он на мгновение замолчал, переформулируя вопрос в голове. — Или, скажу иначе. Что именно даёт Бездна? Как там очутился Вельзевул? И что ты про него знаешь?

К молчал.

Лампа над головой мерцала, бросая дрожащие тени на стены. В этом неверном свете лицо К, и без того разбитое и окровавленное, казалось маской — застывшей, непроницаемой. Он обдумывал ответ. Не просто слова — он взвешивал, сколько можно сказать, какую цену имеет эта информация, и не перевесит ли она ту призрачную свободу, что обещал Кокабиэль.

Наконец он заговорил. Голос его был хриплым, севшим, но в нём появилась та особая, глубокая вибрация, которая бывает у людей, говорящих о чём-то сокровенном, запретном.

— Не настолько много, как ты хочешь знать, — начал он, и в его тоне не было насмешки. Только констатация факта. — Знаю немного. Но достаточно. Я уже сказал.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Он очутился там внезапно. Я сам не понял, как. Просто… появился.

Кокабиэль не шелохнулся. Он слушал, впитывая каждое слово.

— Он заговорил с… — К запнулся, подбирая слово. — С Всевышним Существом. С тем, кто и дарует нам силу. С самой Тьмой.

Он поднял глаза к потолку, будто пытаясь разглядеть там что-то, недоступное обычному зрению.

— Бездна… Она дарует мощь. Взамен на желание. — Его голос упал до шёпота, но в тишине камеры этот шёпот звучал громче любого крика. — И Вельзевул источал это желание больше всех нас. Это было видно.

Он снова замолчал, и в его багровых глазах мелькнуло что-то, похожее на благоговейный ужас.

— Он жаждал мстить. Настолько сильно, что был готов отдать за это всё. Своё тело. Душу. Разум.

Каждое слово падало в тишину, как камень в тёмную воду, расходясь кругами.

— Его наполнили мощью Бездны. Но она не разрушила его. Не совратила. — К покачал головой, и в этом жесте было искреннее удивление. — Она приняла его. И он принял её в ответ.

Лампа моргнула, и на миг показалось, что тени на стенах качнулись, будто прислушиваясь к этим словам.

— Так он стал одним целым с Бездной. С великим повелителем самой Тьмы. — К посмотрел прямо в глаза Кокабиэлю, и в его взгляде не было безумия. Только холодная, пугающая ясность. — Он и есть Бездна теперь.

Кокабиэль молчал.

Слова К повисли в воздухе, тяжёлые, как бетонные плиты перекрытия. Они врезались в сознание, переворачивая всё, что он знал о своём враге. Вельзевул был не просто сильным демоном. Не просто убийцей его отца. Он был чем-то большим. Чем-то, что выходило за пределы понимания.

Он был воплощением самой Тьмы.

— Я тебя понял, — сказал Кокабиэль.

Слова дались тяжело. Информация, которую выдавал К, ломала привычную картину мира, втискивала в сознание то, что не поддавалось холодной логике. Вельзевул был не просто демоном. Он был чем-то большим. Чем-то, что выходило за пределы понимания обычного существа.

Но информацию нужно было принимать. Как бы ни было сложно, как бы ни сопротивлялся разум, пытаясь отторгнуть чужеродные знания, Кокабиэль заставил себя впитать их, переварить, отложить в тот тёмный угол сознания, где хранились все ответы, которые однажды понадобятся.

Следующий вопрос прозвучал сразу. Без паузы, без колебаний.

— Есть ли способ бороться с Бездной?

К замер. А потом из его разбитой груди вырвался звук. Хриплый, раскатистый, полный той особенной, безумной радости, которая, казалось, была его неотъемлемой частью. Смех прошёлся по камере, отразился от сырых стен, смешался с шипением пара за стенами и медленно угас, оставив после себя только лёгкое эхо.

— Ты хочешь, чтобы я сказал, как бороться с силой, которой я сам обладаю? — прохрипел К, и в его голосе, сквозь смех, пробилась искренняя, почти детская насмешка. — А... это забавно.

Он откинул голову назад, прислонившись затылком к холодной стене, и его багровые глаза уставились в мерцающую лампу под потолком.

— Я расскажу, — сказал он вдруг, и смех стих так же внезапно, как и начался. — Терять уже нечего. Может быть, через мгновение от меня уже и костей не останется.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Лампа моргнула, и тень на его лице дрогнула.

— Хорошо. Так и быть.

К медленно перевёл взгляд с лампы на Кокабиэля. В его багровых глазах, тлеющих в полумраке, не было безумия. Только холодная, пугающая ясность.

— Нужен свет, — сказал он просто. — Это две противоположности. Бездна олицетворяет тьму. Самое тёмное, что есть в этом мире. Следовательно... тьму победит свет.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки. Только усталая ирония.

— Логично, да? Что освещает комнату, когда в ней наступает полная тьма? Лампа. Свеча. Или что-то ещё. Она дарует свет, который изгоняет тьму. Здесь то же самое. Нужна сила, которая имеет в своей природе свет.

Он замолчал, и в этом молчании чувствовалась тяжесть сказанного.

— Но я не знаю такой, — добавил он тихо. — Я такой ещё не встречал. Если встретишь... расскажи.

И снова тишину камеры разорвал его смех. Хриплый, надрывный, но в нём уже не было прежнего безумия. Только обречённость человека, который понимает, что его слова могут стать последними, и которому уже всё равно.

Кокабиэль сидел неподвижно, глядя на него сквозь полумрак. Слова К эхом отдавались в голове, сталкиваясь с тем, что он уже знал, и высекая новые, пугающие вопросы.

Свет.

Сила, имеющая в своей природе свет.

Где искать такую силу? Существует ли она вообще? Или это просто очередная загадка, которую Бездна оставила ему, как насмешку?

Лампа под потолком моргнула в последний раз и погасла, погрузив камеру в абсолютную тьму. В этой тьме, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием двух израненных существ, слова К звучали особенно зловеще.

— Что ж. Я задам последний вопрос.

Голос Кокабиэля прозвучал в абсолютной тьме камеры тихо, но отчётливо. Лампы больше не было, только холод, сырость и тяжёлое дыхание двух израненных существ. Но даже в этой тьме его золотые глаза, казалось, продолжали гореть — тусклым, но нестираемым светом.

— Знаешь ли ты ещё обладателей силы Бездны? Таких, у кого я мог бы спросить. Узнать о Вельзевуле.

Из темноты донёсся хриплый вздох. К зашевелился — послышался скрип верёвок, шорох одежды по бетонному полу.

— Знаю ли я таких? — переспросил он, и в его голосе мелькнула тень прежней насмешки. — Знаю.

Пауза. Тяжёлая, вязкая.

— Но я не знаю, где их искать. Они скрываются по миру. Ищут… отмщение. Они в поисках своих целей. Желаний, скрытых в них глубоко.

Кокабиэль молчал, слушая.

— Я не могу сказать, где они. Ибо не знаю. — Голос К стал тише, но в нём появилась та особенная, пугающая убеждённость. — Но могу сказать только одно.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Если ты чувствуешь, какая энергия исходит от меня, то ты почувствуешь и их. Когда будешь рядом. Ты почувствуешь эту… прекрасную, тёмную энергию. Она покажет себя. Уж поверь.

В темноте послышался его хриплый, надрывный смех.

— Она никогда не скрывается. Она показывает себя всем, кто ищет её.

Смех угас, и снова наступила тишина. Вопросы были окончены.

Кокабиэль тяжело встал.

Каждое движение давалось с трудом — тело ныло, рёбра протестовали, мышцы молили о пощаде. Он подошёл к двери, нащупал в темноте холодный металл и стукнул разок. Коротко. Резко.

Засов лязгнул почти сразу — охрана ждала. Дверь отворилась, и тусклый свет из коридора хлынул в камеру, выхватив из темноты два силуэта: один — стоящий на пороге, замотанный в бинты, но прямой, как клинок; второй — сидящий у стены, окровавленный, сломленный, но с глазами, всё ещё горящими багровым огнём. 

Кокабиэль вышел, не оборачиваясь.

Джошуа стоял тут же, прислонившись плечом к стене коридора. В его руках дымилась сигара, а глаза, цвета старой ржавчины, смотрели на дверь камеры с холодным, выжидательным выражением. Он ждал. Ждал того, что могло определить судьбу ужасного человека, запертого за этой стальной дверью.

Увидев Кокабиэля, он выпрямился, стряхнул пепел на пол и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ну что? — спросил Джошуа. В его голосе не было нетерпения. Только спокойный, деловой интерес. — Что ты скажешь, Кокабиэль?

Кокабиэль остановился. На миг в его золотых глазах мелькнула тень сомнения, но тут же исчезла, сменившись привычной холодной пустотой. Он посмотрел на дверь камеры, потом на Джошуа.

— Есть ли у нас вариант его отпустить? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как бетонные перекрытия подземелья. Джошуа замер, его лицо на мгновение стало непроницаемым. Потом бровь медленно поползла вверх. 

— Отпустить? — переспросил он, и в его голосе мелькнули нотки, похожие на удивление. — Ты серьёзно?

Он сделал глубокую затяжку, выпустил облако дыма и посмотрел на Кокабиэля с новым, изучающим интересом.

— Я слушаю. Объясни.

— Что ж. Для начала скажу одно.

Кокабиэль говорил тихо, но в его голосе звучала та особая, холодная убеждённость, которая не терпела пустых слов. Он стоял перед Джошуа, прислонившись плечом к стене коридора — сил стоять прямо уже не оставалось, но взгляд его золотых глаз оставался твёрдым.

— Он не участвовал во всех убийствах, которые происходили в Аркадии.

Джошуа хмыкнул, выпустив облако дыма. В его глазах цвета ржавчины мелькнуло недоверие, но он молчал, давая Кокабиэлю возможность высказаться.

— Ты спросишь, почему я так считаю, — продолжил Кокабиэль, — а я скажу просто. Поверь. Я могу отличить, когда человек лжёт, а когда говорит правду. В его словах нет лжи. Лишь чистая правда.

Он перевёл взгляд на дверь камеры, за которой затих К.

— Он уже давно отчаялся. Давно бредёт по этому миру. Это видно. Он не лжёт. Он просто наблюдал. Делал вид, что он главный, хотя всем занимались братья L и I. А он был просто наблюдателем в этой организации. Ничего особенного.

Джошуа слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Только сигара в пальцах чуть заметно дрогнула.

— Я понимаю, — сказал Кокабиэль, встречая его взгляд. — Можно сказать, что он наблюдал за всеми зверствами. Смотрел, как убивали людей. Но...

Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. В коридоре было тихо, только где-то в глубине подземелья мерно стучали паровые молоты, отмеряя ритм, похожий на сердцебиение гигантского механизма.

— Я думаю, стоит его отпустить.

Джошуа выпрямился. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с недоверием.

— И опять же, вопрос: почему? — продолжил Кокабиэль, не давая ему вставить слово. — Во-первых, я заключил с ним сделку. Я обещал попытаться договориться с тобой.

Он сделал паузу, давая этим словам осесть в сознании Джошуа.

— Во-вторых... мне очень интересно, что будет с этим человеком в будущем.

Джошуа нахмурился, и Кокабиэль увидел это — увидел, как прагматичный ум гангстера пытается переварить столь странный аргумент.

— Почему-то у меня в глубине есть предчувствие, что я встречу его вновь, — сказал Кокабиэль, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнули нотки, похожие на человеческую задумчивость. — И тогда я узнаю больше, чем сейчас. А пока... он как будто бы не созрел.

Он усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ.

— Да, звучит странно. Но всё же. Ты должен мне довериться, Джошуа.

Он посмотрел на гангстера в упор. В его золотых глазах, уставших, окружённых тёмными кругами, не было мольбы. Не было надежды. Была только холодная уверенность человека, который привык, что его слово имеет вес.

— Глупо, согласись, — добавил он тихо. — Доверять чужаку, который появился из ниоткуда, просит отпустить врага, потому что у него «предчувствие». Но выбора у тебя нет. Ты либо веришь мне, либо нет.

Он замолчал, ожидая ответа. В коридоре повисла тишина, тяжёлая, как бетонные перекрытия подземелья. Джошуа смотрел на него, и в его глазах цвета старой ржавчины боролись два чувства: прагматичный ум, требующий мести и справедливости, и то странное, необъяснимое доверие, которое он испытывал к этому беловолосому убийце с глазами, полными пустоты.

Джошуа слушал, и с каждой секундой его лицо становилось всё более непроницаемым. Сигара в пальцах давно погасла, но он не замечал этого, уставившись куда-то в стену за спиной Кокабиэля. Потом медленно перевёл взгляд на дверь камеры, за которой затих пленник.

— Мда-а-а… — протянул он наконец. Голос его звучал устало, но в нём прорезалась та особенная, циничная нотка, которая всегда появлялась, когда Джошуа говорил о действительно сложных вещах. — История, конечно, интересная.

Он выбросил потухшую сигару, достал новую, но зажигать не стал — просто вертел её в пальцах, глядя на Кокабиэля.

— Довериться человеку, который помог мне вырезать около сотни людей, — продолжил он, и в его голосе появилась горькая усмешка. — И при этом отпустить человека, который, возможно, перерезал кучу людей в Аркадии.

Он покачал головой.

— Ты же понимаешь, что это абсурдно?

— Да, — ответил Кокабиэль просто. Он не пытался оправдываться или объяснять. Только смотрел на Джошуа своими золотыми глазами, в которых не было ни тени сомнения. — Я понимаю. Что для тебя это важно.

Джошуа замолчал. На несколько долгих, тяжёлых минут в коридоре воцарилась тишина. Где-то в глубине подземелья мерно стучали паровые молоты — ритмично, неотвратимо, как сердце самого города. Охрана у дверей замерла, стараясь не дышать, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе.

Кокабиэль ждал. Он стоял, прислонившись плечом к холодной стене, и в его позе не было нетерпения — только спокойная, почти отрешённая решимость. Он уже сказал всё, что хотел. Теперь слово было за Джошуа.

Джошуа думал. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас отражало внутреннюю борьбу. Прагматичный ум требовал одного, а что-то другое, чему он сам не мог подобрать названия, тянуло в другую сторону.

Наконец он поднял глаза на Кокабиэля.

— Я согласен, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто он выдавливал из себя каждое слово. — Пусть чёрт меня подерёт, но я согласен.

Он усмехнулся — криво, зло, но в этой усмешке не было враждебности к Кокабиэлю. Скорее к самому себе.

— Это глупо. Очень глупо. — Он покачал головой. — Но ты оказал мне услугу. И я не забываю о долгах. Да, у нас с тобой был другой договор. Но я сделаю исключение за то, что ты помог мне закрыть дело, которое длилось полгода.

Он замолчал, перевёл дыхание, и его взгляд снова стал цепким, деловым.

— Что ж. И что ты собираешься делать? Мы просто возьмём, откроем двери, скажем ему: «Выметайся»?

— Нет, — ответил Кокабиэль. Он говорил тихо, но в его голосе звучала та же холодная уверенность, с которой он отдавал приказы в бою. — Возьми пару человек, выведите его из города. Бросьте где-нибудь на дороге. Этого будет достаточно. Дальше пусть сам.

Он посмотрел на дверь камеры.

— Я думаю, больше он ничего не сделает этому городу. Я скажу ему, чтобы он не делал лишних движений. Остальное остаётся за ним.

Джошуа слушал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он кивнул, коротко, по-своему.

— Хорошо. Будь по-твоему.

Он повернулся к охране, кивнул двум молчаливым бойцам, замершим у входа.

— Эй, вы. Приготовьтесь. Сейчас выведем этого ублюдка. Доставите до восточной окраины, к старой дороге. Бросите там — и назад. Без глупостей.

Бойцы кивнули, не задавая вопросов. В этом мире вопросы задавать было не принято — только выполнять приказы.

Джошуа снова посмотрел на Кокабиэля.

— Иди. Скажи ему. А я пока распоряжусь, чтобы никто не вздумал его пристрелить по дороге. Хотя, честно говоря, многие бы хотели.

Кокабиэль кивнул, оттолкнулся от стены и, превозмогая боль в израненном теле, шагнул обратно к двери камеры. Охранник, стоявший у входа, молча отодвинул засов.

Тьма внутри уже не казалась такой непроглядной — глаза привыкли. К сидел в том же углу, не шевелясь. Услышав шаги, он поднял голову. В его багровых глазах, тлеющих в полумраке, мелькнул вопрос.

— Всё, — коротко сказал Кокабиэль, останавливаясь в дверях. — Ты выходишь. Сейчас тебя выведут за город. И чтобы я тебя больше в Аркадии не видел.

К замер. На его разбитых губах медленно проступила улыбка. Не та, безумная и пугающая, а другая — тихая, почти человеческая.

— Сдержал слово, — прошептал он. — А ты интересный, Кокабиэль.

— Это не тебе решать, — ответил Кокабиэль. — Просто уходи. И не возвращайся. Если встретишь кого-то из своих… передай им, что я ищу ответы. И что рано или поздно найду.

К медленно кивнул, и в этом кивке было что-то похожее на уважение.

— Я запомню. И, может быть, мы ещё встретимся. Как ты и сказал.

Он попытался подняться, но ноги не слушались — слишком много ран, слишком долгое сидение в темноте. Охранники, вошедшие следом, подхватили его под руки, грубо, но без лишней жестокости. К не сопротивлялся. Только на пороге обернулся и посмотрел на Кокабиэля.

— Ты ищешь свет, — сказал он тихо. — Запомни: свет бывает разный. Иногда он слепит так, что не видишь тьмы у себя под ногами.

И его вывели.

Кокабиэль остался один в пустой камере. Тьма обступила его со всех сторон, но он не замечал этого. Его золотые глаза смотрели куда-то вглубь себя, туда, где зарождалось новое понимание.

Свет.

Бездна.

Вельзевул.

Ответы были где-то рядом. Он чувствовал это.

Он вышел из камеры, и тяжёлая дверь с лязгом закрылась за его спиной. Джошуа стоял там же, прислонившись к стене. В руках его снова дымилась сигара.

— Ну что? — спросил он, глядя на Кокабиэля сквозь облако дыма. — Доволен?

Кокабиэль посмотрел на него. В его глазах не было торжества. Только усталость и что-то ещё — то, чему Джошуа не мог подобрать названия.

— Посмотрим, — ответил он тихо. — Посмотрим.

И они пошли назад, сквозь подземелья, мимо складов с оружием, мимо охраны, мимо бурлящей жизни логова «Воронов» — туда, наверх, в мир, где их ждали новые вопросы и новые битвы.

А где-то далеко, на восточной окраине города, под серым небом Аркадии, К сделал первый шаг на пыльную дорогу. Он был свободен. И в его багровых глазах горел тот же огонь, что и в глазах Кокабиэля — огонь тех, кто ищет ответы.

Их пути разошлись. Но встреча ещё была впереди.