Бушующее море и реки вина

Артемида сидела неподвижно. Её спина всё ещё прижималась к холодной каменной стене, которую он же и создал, а руки безвольно лежали на коленях, испачканные землёй и собственной кровью. Лук валялся рядом, забытый. Она не плакала больше — слёзы кончились, оставив после себя только опустошённую тишину. Произошедшее было для неё большим потрясением: не столько близость смерти, сколько то, что она увидела в глазах своего врага. Не тьму. Свет. Загнанный глубоко внутрь, израненный, почти угасший — но свет.

— Ещё раз прости, — произнёс Кокабиэль, отводя взгляд. — Но я должен идти дальше. Меня ждёт мой товарищ.

Он убрал руку с её головы. Пальцы, только что касавшиеся мягких волос, сжались в кулак. Затем разжались. Архангел развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь. Через несколько секунд лес окончательно поглотил его фигуру. Артемида осталась одна — и долго ещё смотрела в темноту, туда, где скрылся этот странный, пугающий, раздираемый внутренними демонами ангел.

Гора вздымалась перед ним — отвесная, неприступная, созданная как природой, так и волей тех, кто обитал на её вершине. Обычному путнику здесь не пройти. Но Кокабиэль давно перестал быть обычным.

Нити мироздания вырвались из пальцев — несколько одновременно, повинуясь его воле. Теперь он использовал их не как оружие, а как инструмент. Одна обвила выступ скалы высоко над головой, другая вонзилась в трещину, третья закрепилась на уступе. Кокабиэль потянул — тело взмыло вверх, туда, куда не забрался бы ни один смертный без верёвок и крючьев. Нити подчинялись с той же точностью, что и всегда, — уроки Мореля не прошли даром.

Он взбирался по склонам, хватался за уступы, полз по отвесным скалам, вжимаясь в камень и чувствуя его холод даже сквозь ткань кимоно. Ветер здесь, на высоте, был резким и колючим. Он трепал белые волосы, забирался под одежду, норовил оторвать от скалы и швырнуть вниз, в пропасть. Но Кокабиэль продолжал. Метр за метром. Выше и выше. Пока наконец его пальцы не нащупали не камень — обработанный край.

Он подтянулся и выбрался на ровную поверхность.

Перед ним была дорога. Аккуратная, мощённая светлым камнем, с идеально ровными бордюрами и редкими фонарями, горящими тёплым, маслянистым светом. Она вилась по склону и уходила вглубь горы, где темнел зёв туннеля. Первые признаки обитаемости Олимпа. Дорога явно предназначалась не для простых смертных — для богов, для тех, кто спускался с вершины в мир или возвращался обратно.

Делать было нечего. Кокабиэль двинулся вперёд, шагая по светлому камню, и вскоре вошёл в туннель.

Туннели были плохо освещены. Редкие масляные лампы на стенах давали лишь тусклый, дрожащий свет, и длинные тени метались по каменным сводам при каждом движении. Здесь пахло сыростью и чем-то сладковатым — не гнилью, не смертью, а скорее вином и благовониями, доносящимися откуда-то из глубины. Это было ему на руку: скрытность снова стала его союзником.

Где-то впереди, в конце туннеля, послышались голоса. Хохот и смех — громкий, беззаботный, какой бывает у тех, кто не привык ни в чём себе отказывать. Кто-то явно веселился: звон кубков, женский визг, плеск воды. Кокабиэль замедлил шаг, прижался к стене, перетёк от тени к тени, бесшумно приближаясь к источнику.

Туннель расширился и вывел его в зал. Кокабиэль замер на пороге, скрытый выступом скалы. То, что он увидел, было... необычным зрелищем.

Огромный зал, вырубленный прямо в скале, но отделанный с такой роскошью, что камень казался дворцом. Мозаичные полы, изображающие виноградные лозы и танцующих сатиров. Колонны, увитые живым плющом. Бассейн в центре — широкий, с хрустально чистой водой, подсвеченной снизу. В нём плескались полуобнажённые девушки — прекрасные, юные, смеющиеся. Их тела блестели от воды и масла, а длинные волосы плыли по поверхности, как золотистые водоросли. Здесь не было забот ни у кого: ни у них, ни у тех, кто полулежал на мраморных ложах по краям бассейна, попивая вино из золочёных кубков.

Но центром внимания был мужчина. Он возлежал на широком ложе, застеленном шкурами, в окружении трёх нимф, которые кормили его виноградом прямо с гроздей. Атлетичная форма, совершенные пропорции тела, кожа, блестящая в свете жаровен. Гениталии его прикрывали виноградные листья — и больше ничего. На голове красовался венок из плюща, а в руке он держал кубок размером с добрую вазу. Он хохотал без умолку — громко, раскатисто, запрокидывая голову, — и смех его эхом разносился под сводами.

— Дионис! — выкрикнула одна из нимф, брызгая в него водой. — Расскажи ещё историю!

— Да! — подхватила другая. — Про ту смертную, что пыталась тебе отказать!

— О, это было великолепно! — взревел мужчина, делая глоток из кубка и проливая вино себе на грудь. — Она сказала: «О великий бог, я недостойна», — а я ей...

Кокабиэль не дослушал. Дионис. Бог вина, веселья и безумия. Ещё один олимпиец — и, судя по всему, совершенно бесполезный как противник. Расслабленный, пьяный, окружённый нимфами. Он явно не подозревал, что в его зале появился посторонний.

Архангел скользнул дальше, не выдавая себя. Этот бой не стоил того, чтобы на него тратить время. Где-то там, под тронным залом Зевса, в холодной темнице, его ждал Вельзи. И каждая минута промедления была непозволительной роскошью. Где-то в глубине горы, за этими туннелями и залами, его ждал Вельзевул Младший. И Кокабиэль не собирался заставлять его ждать дольше необходимого.

Кокабиэль старался двигаться скрытно, пробираясь меж колонн, увитых плющом и виноградной лозой. Он перетекал от тени к тени, бесшумно, как учил его Хайдзо, и ни одна нимфа не обернулась в его сторону, ни один сатир не прервал своего занятия. Но он уже был замечен — не потому, что был неосторожен, а потому, что это была территория Диониса. Здесь, в этом зале, пропитанном ароматами вина и благовоний, бог веселья чувствовал всё.

— Ох, какой у нас прекрасный гость, дамы! — Дионис вдруг оторвался от своего кубка, расплёскивая рубиновые капли, и его глаза, слегка затуманенные хмелем, но цепкие, как у хищника, уставились прямо в ту тень, где замер Кокабиэль. — Вы только взгляните на него! Ну же, не прячься, я не желаю зла! Здесь нет места кровопролитию — лишь только блаженству и распутству!

Он расхохотался, и его смех эхом прокатился под сводами. Нимфы захихикали, выглядывая из воды, пытаясь разглядеть того, на кого указывал их покровитель. Дионис радостно завлекал незнакомца, жестикулируя кубком так, что вино лилось через край.

Кокабиэль понял: прятаться бессмысленно. Он вздохнул и вышел из тени.

— Я не прячусь, — произнёс он ровно, останавливаясь у края колоннады, где свет жаровен падал на его серое кимоно и белые волосы. — Лишь стараюсь не бросаться в глаза. Но, видимо, безуспешно.

— Ну же, подойди! — Дионис широким жестом пригласил его приблизиться. Его атлетическое тело блестело от масла и вина, а венок из плюща слегка съехал набок. — Я не враг тебе, мне нет дела до дрязг олимпийцев. Я живу так, как захочу!

Он блистательно улыбался — открыто, заразительно, и был искренне весел. В его присутствии трудно было сохранять напряжение: сам воздух здесь, казалось, был пропитан беззаботностью.

Кокабиэль, однако, не расслабился. Он лишь чуть наклонил голову, оценивая обстановку.

— Раз так, то я могу просто пройти дальше? — спросил он. Ему хотелось побыстрее уйти из этого царства распутства и блаженства: каждый миг, потраченный здесь, отдалял его от Вельзи.

— Разве ты не хочешь поболтать? — Дионис театрально прижал свободную руку к груди, изображая обиду. — Ко мне редко заходят гости! Лишь только Афродита, но она желает только страсти. А тут — интересный кандидат на разговор!

Он жестом подзывал Кокабиэля, и две нимфы, повисшие на его плечах, тоже замахали руками, приглашая присоединиться.

Кокабиэль не двинулся с места.

— Какой может быть разговор у бога Олимпа со мной? — спросил он, сохраняя спокойствие. — Я тут не с добрыми мотивами.

Дионис расхохотался ещё громче.

— Не беспокойся! В моих залах у Зевса нет ушей. Да я его, в принципе, не выношу, — он скривился так, будто откусил незрелый виноград. — Поэтому и расположился ближе к подножию. Подальше от его молний и его пафоса. — Он снова захохотал, и веселье так и струилось из его речей.

Кокабиэль на мгновение задумался, оценивая услышанное. Если этот бог не в ладах с Зевсом, возможно, он может быть полезен. Он сделал шаг вперёд — всё ещё держа дистанцию, но уже не собираясь уходить.

— Раз так, то расскажи мне о том, почему собираются казнить демона, которого пленил Зевс, — произнёс он. Самый важный вопрос был задан, и слова повисли в воздухе.

Дионис перестал смеяться. Впервые за весь разговор на его лице промелькнуло что-то, похожее на серьёзность, — но лишь на мгновение. Он залпом допил кубок, отшвырнул его в сторону (одна из нимф ловко поймала) и откинулся на ложе.

— Ну что за вопрос! — воскликнул он, и в его голосе зазвучала неприкрытая издёвка. — Зевс — это помешанный на идеалах старик! Он хочет показать, что его угодья чисты от грязи в его понимании. Этому идиоту давно пора уйти в небытие. Но он жаждет власти, вот же жалкий старик! Да, девочки?

Нимфы засмеялись над его словами, прижимаясь к нему своими полуобнажёнными телами, буквально вешаясь на него. Одна потянулась к его венку, другая зашептала что-то на ухо. Дионис, наслаждаясь вниманием, продолжил:

— Так вот. Увидев демона с другой части континента, он рассудил, что это — жалкое вторжение. Назвал его грязью на фоне Олимпии и посадил на цепь. Где он сидит до сих пор. — Бог вина сделал глоток прямо из горлышка амфоры, которую ему поднесли. — Но, как по мне, это жалко. Фе! Жалкий старик, боится всего и вся.

Он говорил это весело, впрочем, как и всё остальное, — но в его словах сквозила неподдельная, хоть и легкомысленная, неприязнь к верховному богу.

Кокабиэль слушал внимательно, не перебивая. В его голове складывалась картина. Зевс — не просто гордый правитель. Он параноик, одержимый чистотой своего правления. И Вельзи для него — не угроза, а символ. Символ, который нужно уничтожить публично.

— Я тебя понял, — произнёс он наконец. — Все проблемы кроются в верхушке власти. Через сколько его казнят?

Это был последний вопрос, который волновал Кокабиэля. Всё остальное — политика, интриги, склоки богов — не имело значения. Только время. Только Вельзи.

Дионис развёл руками, и виноградные листья, прикрывавшие его наготу, слегка сбились.

— Скоро? Не знаю точно, — признался он без тени смущения. — Мне всё Гермес рассказывает. Я не имею прямого контакта с чокнутым дедом. — Он покрутил пальцем у виска. — Это всё, что я знаю.

Кокабиэль кивнул.

— Этого достаточно, — сказал он. — Благодарю.

Он развернулся и направился к выходу из зала — туда, где туннель уходил дальше в глубь горы, к вершине.

— Эй! — окликнул его Дионис, приподнимаясь на локте. — Если встретишь Зевса — передай, что я послал его в Тартар! И пусть не думает, что я забуду, как он со мной обошёлся!

Кокабиэль не обернулся, но уголок его губ дрогнул. Почти усмешка. Почти.

Он вышел из зала и двинулся дальше в темноту туннеля, оставив позади царство блаженства, распутства и бога, который не желал ему зла. Впереди ждала вершина. И ответы. И, возможно, — спасение.

Продолжая свой путь, Кокабиэль вышел на внешние лестницы, вырубленные прямо в скальной породе на склоне горы. Они кружились вокруг Олимпа, то уходя под навесы, то открываясь головокружительным видам. Далеко внизу простирались земли, которые он пересёк за последние часы: леса, поля, поселение с оливковыми рощами. Отсюда, с высоты, они казались игрушечными.

Стража явно кого-то искала. Отряды воинов в позолоченных доспехах, с алыми плюмажами на шлемах, перекликались между собой, заглядывали за колонны, обходили площадки. Их шаги гулко отдавались в каменных переходах. Кокабиэль прижимался к стенам, пережидал, когда гул затихнет, и двигался дальше. Зевс уже был в курсе незваного гостя — скорее всего, узнал ещё в тот момент, когда он встретился с Артемидой. 

Возможно, сама богиня доложила, возможно, верховный бог имел другие способы наблюдения. Неважно. Важно было то, что уклоняться от встреч становилось всё труднее.

Минуя патрули, он вышел на обширную платформу. Это была смотровая площадка — широкая, выложенная белым мрамором с голубыми прожилками, с балюстрадой, украшенной резными тритонами и морскими коньками. Отсюда виды охватывали большую часть Олимпии: долины, реки, далёкие горы на горизонте. Ветра почти не было. Стояла странная, неестественная тишина.

Что-то было не так.

Кокабиэль замер, прислушиваясь к ощущениям. Воздух здесь был другим. Его структура отличалась от той, что он привык чувствовать на материке. Нити материи, которые теперь всегда присутствовали где-то на краю его восприятия, отмечали аномалию: плотность изменилась, влажность была неестественной, а в самом воздухе висела едва уловимая, солёная свежесть. Это было похоже на морской бриз — но моря здесь не было на сотни миль вокруг.

И когда он осознал, что попал в ловушку, было уже поздно.

Влага появилась под ногами. Мраморные плиты вдруг потемнели, покрывшись тонкой плёнкой воды, которая возникла из ниоткуда. Она собралась в лужи, лужи соединились в ручьи, и через мгновение весь пол платформы был покрыт мелкой, зыбкой водой, отражавшей звёздное небо.

Посейдон. Сразу стало понятно, в чьи сети он попался.

Огромная волна поднялась по склонам горы — снизу, от самого подножия, она взметнулась вверх, как живая, и обрушилась на платформу, но не разлилась, а собралась в колонну, которая начала принимать форму. Вода уплотнялась, обретала очертания, и вот уже перед Кокабиэлем стоял он. Величественный и ужасный бог морей.

Посейдон был огромен. Не так, как Аркадий — массивный, кряжистый, будто выкованный из металла, — а иначе: в нём чувствовалась стихийная, необузданная мощь, та, что движет цунами и разбивает корабли о скалы. Голубоватые волосы, длинные, струящиеся, таили в себе глубины океана — в них, казалось, проплывали тени неведомых существ и мерцали искры планктона. Одежды, сшитые из нитей золота и голубого бархата, ниспадали с плеч, и даже они казались влажными, переливающимися, словно морская пена на закате. А в правой руке бог сжимал трезубец — величественный, из тёмного, почти чёрного металла, с зубцами, острыми как рифы.

Глаза Посейдона — глубокие, цвета штормового моря — впились в Кокабиэля. В них не было ни веселья Диониса, ни страха Артемиды. Только гнев. Холодный, как глубинные течения.

— Как ты посмел войти на Олимп?! — голос его был подобен удару волны о скалы: низкий, рокочущий, полный ярости. — Жалкий смертный!

Он сделал шаг вперёд, и вода под его ногами вздыбилась, закипела. Трезубец устремился вперёд, указывая прямо на архангела.

— Дальше ты не пройдёшь. Объяснись перед смертью — и я закончу с тобой быстро.

Кокабиэль не шелохнулся. Багровая аура медленно проступила вокруг него, не яркая, но ощутимая — как пламя, готовое разгореться в любой момент. Сору на поясе напрягся, ткань рукояти сжалась, ожидая команды. Архангел смотрел на бога морей снизу вверх — но в его золотых глазах не было ни страха, ни подобострастия.

— Я не смертный, — ответил он тихо, но в этом тихом голосе звенела сталь. — И я не ищу войны с тобой, Посейдон. Но если ты встанешь у меня на пути — я пройду. Так или иначе.

Взмах трезубца — и платформа взорвалась водой.

Не просто волной — бушующим, ревущим потоком, который, казалось, имел собственную волю и собственную ярость. Вода хлынула отовсюду: из-под мраморных плит, из воздуха, из самого присутствия бога морей. Она обрушилась на Кокабиэля с силой прибоя, попыталась сбить с ног, утянуть за балюстраду, в пропасть.

Сору лёг в руку быстрее мысли. Ткань рукояти размоталась в воздухе, багровое лезвие сверкнуло, разрубая ближайший водяной столб. Вода разлетелась брызгами, но на месте разрубленного потока тут же вырос новый.

Ошеломительный бой бога и архангела начался.

Посейдон не атаковал сам. Он стоял в центре платформы, величественный и неподвижный, как скала, о которую разбиваются корабли, и направлял стихию одними движениями трезубца. Водяные потоки — плотные, как тараны, — выстреливали с разных сторон, сталкивались, перекрещивались, загоняли жертву в ловушку. Столбы морской воды вздымались до небес и обрушивались вниз с грохотом, от которого дрожал мрамор под ногами.

Кокабиэль уклонялся. Тело работало на пределе — годы тренировок у Хайдзо, годы, проведённые в уклонении от ударов, которые могли убить, сейчас окупались каждым движением. Он нырял под водяные столбы, перекатывался, уходил в сторону за мгновение до того, как очередной поток вспарывал мрамор там, где он только что стоял. Но безуспешно: мобильность волн и потоков была выше, чем у него. Вода двигалась быстрее, чем любое живое существо. 

А Посейдон лишь смеялся над ним. В его глазах — глубоких, цвета штормового моря — читалось презрение, смешанное с азартом.

Для него это была не битва — развлечение. Очередная сошка, возомнившая себя достойной блистательного Олимпа, будет раздавлена, как десятки до неё.

Нити мироздания вырвались из пальцев Кокабиэля, помогая маневрировать. Он цеплялся ими за колонны, за выступы скалы, рывками менял направление, уходя из-под ударов. Но этого было мало. Атаковать в ближнем бою — самоубийство: вода вокруг Посейдона бурлила так, что любой, кто приблизится, был бы разорван на части. Нужно было атаковать издалека.

Кокабиэль рванул в сторону, уходя за остатки мраморной колонны, и сделал надрез на левом предплечье. Быстро, без колебаний. Кровь хлынула тёмной, почти чёрной в лунном свете струёй и начала напитываться в Сору. Меч задрожал, загудел — не от боли, а от жадного предвкушения. Кровь впитывалась в лезвие, стекалась к острию, формируя плотный, пульсирующий сгусток на конце клинка. Техника стиля Бога Крови. Багровый всплеск.

Кокабиэль выждал. Секунда. Две. И вот — момент. Волны на мгновение разошлись, открывая прямой путь к богу морей. Посейдон замахивался для нового удара, его грудь была открыта.

Кокабиэль выбросил клинок вперёд.

Кровь под высоким давлением выстрелила струёй — тонкой, как игла, но смертоносной, как арбалетный болт. Она пронзила воздух с тихим, режущим свистом. Посейдон заметил атаку в последнее мгновение — дёрнул торс, уклоняясь. Но недостаточно быстро.

Струя ударила в плечо — и не просто ударила, а взорвалась, разрывая плоть. Золотые одежды лопнули, голубой бархат окрасился алым. Рана вышла глубокой, рваной — кровь бога, смешанная с кровью архангела, закапала на мрамор.

На мгновение всё замерло.

А потом Посейдон взревел.

— АХ ТЫ ЖАЛКАЯ МРАЗЬ!!! — его голос был подобен грому, раскалывающему небеса. Глаза вспыхнули бешенством, трезубец задрожал в руке. Вода вокруг него вскипела, вздыбилась десятиметровыми валами. — Я ПОВЕЛИТЕЛЬ МОРЕЙ!!! И ТЫ ЗАХЛЕБНЁШЬСЯ В СОБСТВЕННОЙ КРОВИ!!!

Посейдон впал в ярость. Не холодную, расчётливую — а дикую, необузданную, ту, что движет цунами и топит целые флоты. Волны хлестали сильнее, мрамор трескался, колонны рушились. Солоноватый воздух — тот самый морской бриз, что Кокабиэль почувствовал раньше, — теперь стал гуще, тяжелее, он сушил лёгкие, вытягивал влагу из тела, мешал дышать.

Было понятно: сейчас его не победить. Слишком силён. Слишком зол. Нужно было найти путь отхода — и быстро, пока ярость бога не превратила платформу в братскую могилу.

Краем глаза Кокабиэль заметил лестницу, ведущую дальше вверх по склону. Узкая, вырубленная в скале, она вилась между двумя отвесными стенами и исчезала из виду за выступом. Шанс.

Он напряг каждую мышцу. Нити рванулись вперёд, цепляясь за скалу, подтягивая его. Кокабиэль сорвался с места, уклоняясь от безумных атак Посейдона. Вода хлестала повсюду — один поток разнёс мраморную статую в крошево, другой пробил балюстраду и ухнул в пропасть. Третий ударил в скалу над головой, и град каменных осколков осыпался на плечи. Кокабиэль не останавливался. Он выскочил на лестницу и побежал наверх.

— СТОЙ, ГНИДА!!! — рёв Посейдона сотряс гору. — НЕ СМЕЙ СБЕГАТЬ С ПОЛЯ БОЯ, ЖАЛКАЯ МРАЗЬ!!!

Он погнался за Кокабиэлем. Не побежал — потёк. Его тело на мгновение потеряло форму, превратившись в исполинскую волну, которая устремилась вверх по лестнице, сметая всё на своём пути. Вода хлестала повсюду, разрушая изваяния, статуи, саму лестницу. Скалы трескались под напором морской толщи, мраморные ступени крошились в пыль, а бог всё наступал, не отставая.

Так нельзя было продолжать. Кокабиэль понимал: долго он не продержится. Сверху был виден уступ, а за ним — балкон, нависающий над пропастью. Смотровая площадка или вход в технический туннель — сейчас неважно. Важно, что это был путь.

Нити хлестнули по скале, словно хлысты, вонзаясь в породу. Кокабиэль рванул себя вверх, мышцы закричали от перенапряжения, но тело взмыло к уступу. Он перемахнул через балюстраду и приземлился на балкон. Перед ним был проход в глубины горы — тёмный, узкий, пахнущий сырым камнем.

Шанс на то, что получится отступить, становился выше. Позади грохотала вода — Посейдон уже взбирался на уступ, его рёв эхом разносился по ущелью. Кокабиэль влетел в туннель, побежал, оценивая варианты. Ниши в стенах, ответвления, старые крепи — всё мелькало перед глазами. А потом он принял решение.

Нити выстрелили в стены туннеля — на этот раз не для того, чтобы подтянуть его, а чтобы разрушить. Он хлестнул ими, врезаясь как зубилами, раз за разом, туда, где камень держал свод. Материя подчинилась — уроки Мореля сработали на износ. Порода треснула. Ещё удар. Ещё. Своды туннеля застонали, заскрипели, а потом — обрушились.

Грохот падающих глыб смешался с бешеным воплем Посейдона, оставшегося по ту сторону. Камни сыпались и сыпались, перекрывая проход, запечатывая туннель. Пыль заволокла всё вокруг.

Когда тишина вернулась, Кокабиэль стоял, тяжело дыша, прислонившись спиной к холодной стене. Плечо саднило — в нём всё ещё торчал обломок стрелы Артемиды, теперь сломанный и ушедший глубже во время боя. Порезы от водяных потоков кровоточили. Кимоно было изорвано и промокло насквозь. Но он был жив. И он был внутри горы. Погоня закончилась — по крайней мере, Кокабиэль надеялся на это. Где-то позади, за грудой камня, бог морей ещё долго будет сотрясать гору своей яростью. Но сюда он уже не пробьётся. Не сразу.

Впереди снова была темнота. И путь наверх. К Вельзи. К Зевсу. К тому, ради чего он пришёл.