Нити сплетающие мир

Они всё ещё стояли на вершине Треугольника. Ветер здесь, на высоте, был не таким, как внизу, — не рваным, не колючим, а ровным, почти ласковым. Он нёс с собой запахи города — дыма, пара, нагретого металла — и смешивал их с чем-то неуловимо свежим, что поднималось из облаков.

Кокабиэль смотрел на город. На то, как пар из тысяч труб поднимался вверх, постепенно растворяясь в сером небе, и казалось, что сам город дышит этим паром, выдыхая его в атмосферу. Облака, низкие, тяжёлые, висели почти над самыми крышами, и пар, смешиваясь с ними, создавал причудливые, постоянно меняющиеся завесы между небом и землёй.

Аркадий стоял рядом, слегка опершись на перила. Его лицо, обычно угрюмое, сейчас было спокойным, почти безмятежным. Он улыбался — не той громоподобной улыбкой, от которой сотрясаются стены, а тихой, внутренней улыбкой человека, который наконец-то может просто смотреть на то, что создал.

Кокабиэль видел это. Видел, как взгляд Аркадия скользит по кварталам, по движущимся конструкциям, по огням, которые начинали зажигаться в наступающих сумерках. В этом взгляде было то самое чувство победителя. Того, кто закончил своё дело. Того, кто достиг своей мечты.

Аркадий был доволен.

И Кокабиэль понимал это. Понимал, что для Аркадия этот город, эта бесконечная, пульсирующая машина — и есть счастье. Счастье творца, который смотрит на своё творение и видит его живым.

Но что такое счастье для него самого?

Кокабиэль задал себе этот вопрос и не нашёл ответа. Он знал, что идёт к цели. Знал, что когда-нибудь найдёт братьев и сестру, отомстит Вельзевулу, поймёт природу нитей мироздания. Но будет ли он счастлив? Или счастье — это нечто другое, то, что он потерял вместе с Овердайном, вместе с отцом, вместе с домом?

Пока это оставалось для него заведомо неизвестным.

Они всё стояли и смотрели. Ветер стихал, город внизу затихал, готовясь к ночной смене. Огни становились ярче, тени — длиннее.

— Извиняюсь.

Голос Джошуа прозвучал негромко, но в тишине, установившейся на балконе, он показался почти громким. Кокабиэль обернулся. Джошуа стоял у входа на балкон, прислонившись плечом к стеклянной стене. 

Он выглядел уставшим — после долгого пути по туннелям и лестницам, после напряжения, которое не отпускало всё это время, но в его глазах, цвета старой ржавчины, не было страха. Только спокойная, чуть насмешливая уверенность.

— Я вообще здесь нужен? — спросил он, переводя взгляд с Кокабиэля на Аркадия. — Или как?

Аркадий медленно повернулся. Его лицо, только что спокойное и почти мечтательное, мгновенно изменилось. На нём появилась та самая, знакомая усмешка — хитрая, оценивающая, чуть насмешливая.

— Так вот тут самый… — протянул он, окидывая Джошуа взглядом с ног до головы. — Мышонок, который роет норы под моим городом.

Он сделал шаг вперёд, и Кокабиэль вдруг заметил, что Аркадий улыбается. Не зло, не угрожающе — скорее с искренним, почти дружеским интересом.

— Здравствуй, Джошуа. Давно не виделись.

Джошуа усмехнулся в ответ. В его усмешке не было подобострастия, не было страха. Только лёгкая, почти фамильярная нотка человека, который знает, что может позволить себе быть дерзким.

— Здравствуй, Аркадий, — ответил он. — Да уж, давненько. Ты всё так же любишь высоту.

— А ты всё так же любишь копаться в моих подземельях, — парировал Аркадий. — Я слышал, у тебя там целая империя. Контрабанда, подкупы, тайные ходы… И всё это прямо под носом у моих стражей.

— Кто-то же должен следить за порядком, — пожал плечами Джошуа. — Твои стражи, знаешь ли, не всегда справляются.

Аркадий расхохотался — негромко, но от души.

— Вот нахал! — сказал он, качая головой. — Ладно, проходи. Нечего стоять в дверях. Раз уж ты прошёл все мои ловушки, значит, заслужил право постоять рядом.

Джошуа шагнул вперёд, встал по другую сторону от Кокабиэля. Теперь они стояли втроём — архангел, гангстер и первородный бог — на вершине самого высокого здания в Аркадии, глядя на город, который для каждого из них был своим.

— Значит, вы теперь друзья? — спросил Аркадий, кивая на Кокабиэля.

— Можно и так сказать, — ответил Джошуа. — Он помог мне с одним делом. Я помогаю ему.

— Слышал, слышал, — Аркадий кивнул. — Ты вырезал целое гнездо «Добытчиков». Неплохая работа.

Кокабиэль молчал, наблюдая за их перепалкой. В ней не было враждебности — скорее старая, привычная игра двух хищников, которые давно знают друг друга и уважают силы противника.

— Ладно, — сказал Аркадий, поворачиваясь к Кокабиэлю. — Оставим шутки. Ты пришёл за ответами. Я обещал их дать. Но сначала… — он посмотрел на Джошуа, — сначала проводим твоего друга. Ему здесь не место.

Джошуа усмехнулся.

— Понимаю. Я и не собирался мешать. — Он посмотрел на Кокабиэля. — Встретимся внизу. Если что — я буду у выхода.

— Если что — беги, не дожидаясь, — поправил его Аркадий. — Я не собираюсь убивать твоего протеже. Но мало ли что.

Джошуа кивнул, развернулся и направился к выходу. У самой двери задержался, обернулся.

— Кокабиэль, — сказал он. — Удачи.

И вышел.

Балкон снова опустел. Только ветер, город и двое, глядящих друг на друга.

— Ну что, — сказал Аркадий, садясь прямо на перила, свесив ноги вниз. — Начнём, пожалуй. Спрашивай, парень. Я отвечу.

Голова Кокабиэля в тот миг забилась миллиардом вопросов. Они роились, сталкивались, перекрывали друг друга, и каждый требовал ответа. Что есть Бездна? Как Аркадий создаёт материю? В чём природа нитей мироздания? Почему он, Кокабиэль, может их чувствовать? Где искать остальных первородных? Как победить Вельзевула?

Вопросы, вопросы, вопросы.

Он стоял на балконе, вцепившись пальцами в холодные перила, и ветер трепал его белые волосы, но он не замечал этого. Внутри него бушевал хаос, который он пытался обуздать, разложить по полочкам, сделать понятным.

Аркадий молчал, глядя на него с лёгкой, понимающей усмешкой. Он ждал. Не торопил. Знал, что рано или поздно первый вопрос сорвётся с губ этого беловолосого парня, который прошёл через туннели, подземелья и стражей, чтобы стоять здесь, рядом с ним.

— Я могу спрашивать сколько угодно? — спросил наконец Кокабиэль, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Или у меня есть ограничения?

Аркадий хмыкнул, откинулся назад, балансируя на перилах, и посмотрел на закатное небо.

— Я думаю, ты можешь спросить всё, что тебе хочется, — ответил он спокойно. — Время у нас есть. А вопросы… вопросы — это хорошо. Тот, кто не задаёт вопросов, никогда не найдёт ответов.

Кокабиэль кивнул. Собрался с мыслями. Отфильтровал миллиард вопросов, оставив самый главный, самый жгучий, который мучил его с того самого разговора с К в тёмной камере.

— Тогда первый вопрос, — сказал он. — Что такое Бездна?

Аркадий не ответил сразу. Его лицо, только что спокойное и даже весёлое, изменилось. Стало серьёзнее, словно внутри него что-то щёлкнуло, переключилось на другую, более глубокую частоту. Он помутнел — не глазами, нет, а всем своим обликом, будто тень пробежала по его чертам и задержалась где-то в уголках глаз.

— Бездна, — повторил он, и в его голосе не было прежней лёгкости. — Неудивительно, что ты про неё прознал.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Это сложно описать, парень. Представь себе… пространство. Не такое, как наш мир. Не такое, как любые другие миры, которые ты видел. Оно находится за гранью нашей реальности. Но, тем не менее, оно реально. Оно существует. 

Он поднял руку, словно пытаясь коснуться чего-то невидимого.

— Это место, где собирается всё самое тёмное и неприятное. Негативная энергия. Ты знаешь, что в нашем мире есть некое подобие… магической силы? Некоторые называют её божественной энергией, кто-то — магией. Все по-разному. Но суть одна: это сила, которая питает всё живое, которая движет миром.

Кокабиэль кивнул. Он знал. Аура, нити мироздания — всё это было частью той самой энергии.

— Так вот, — продолжил Аркадий, — у любой силы есть противоположность. Как у света — тьма. Как у тепла — холод. Божественная энергия — это свет, тепло, жизнь. А в Бездне собирается её противоположность. Отрицательная энергия. Негативная. И она состоит полностью из этого.

Он опустил руку, снова уставился на город.

— Ходят слухи, — добавил он тише, — и не из первостепенных источников, а от первородных, с которыми я знаком, что там уже образовалось некое тёмное сознание. Кто-то активно занимается его изучением.

Кокабиэль слушал, впитывая каждое слово. Тёмное сознание. Изучение. Вельзевул.

— Это сознание… — начал он, но Аркадий перебил его, поднимая руку.

— Погоди. Не торопись. Мы до этого дойдём. Но сначала давай разберёмся с тем, что такое Бездна и как она связана с нашим миром. Без вопросов о том, кто её изучает. Хорошо?

Кокабиэль кивнул, сдерживая нетерпение.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда продолжай.

Аркадий вздохнул, провёл рукой по лицу, будто снимая усталость, и снова посмотрел на закат. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя полосу багрового света, которая медленно таяла в дымке.

— Бездна не всегда была такой, — сказал он задумчиво. — Когда-то она была просто… пустотой. Ничем. Но мир наш — не идеален. В нём есть страдания, боль, злоба. И вся эта негативная энергия не исчезает. Она не может исчезнуть. Она накапливается. Ищет выход. Со временем она нашла его — там, за гранью. И стала питать Бездну.

Он замолчал, давая словам осесть.

— Теперь это не просто пустота. Это место, где тьма обретает форму. Где негатив становится силой. И эта сила… она ищет тех, кто готов её принять. Кто готов отдать что-то взамен.

Кокабиэль вспомнил слова К. «Она дарует мощь. Взамен на желание.»

— Вельзевул, — сказал он. — Он принял эту силу.

Аркадий посмотрел на него. В его глазах, тёмных, как угольные пласты, мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Да, — сказал он. — Вельзевул. Он не просто принял её. Он стал с ней единым целым. Я не знаю, как это произошло, и не хочу знать. Но факт остаётся фактом: он теперь — часть Бездны, и Бездна — часть его.

Кокабиэль сжал перила. Ветер усиливался, бросая в лицо холодные брызги пара, поднимающиеся снизу.

— Как с ней бороться? — спросил он.

Аркадий усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Светом, — ответил он просто. — Только светом. Тьму можно победить только светом. Но такой свет… его трудно найти. Почти невозможно. Он должен быть не просто ярким. Он должен быть чистым. Абсолютно чистым. Без примесей. Без корысти. Без желания использовать его для своей выгоды.

Он повернулся к Кокабиэлю, и в его глазах вдруг вспыхнул интерес.

— Ты знаешь такой свет? — спросил он.

Кокабиэль молчал. В голове его, как эхо, прозвучали слова К. «Нужна сила, которая имеет в своей природе свет. Но я не знаю такой.»

— Нет, — ответил он честно. — Не знаю.

Аркадий кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Тогда, парень, тебе предстоит его найти. Или создать. Потому что без него… без него ты не сможешь победить Вельзевула. Никакая сила, никакое оружие, никакая магия не помогут. Только свет. Абсолютный, чистый свет.

Он оттолкнулся от перил, встал на ноги и посмотрел на Кокабиэля сверху вниз — не с высоты роста, а с высоты понимания.

— Это всё, что я могу сказать о Бездне. По крайней мере, сейчас. У тебя есть ещё вопросы?

Кокабиэль молчал. Вопросов было по-прежнему много. Но один из них, самый главный, уже нашёл свой ответ.

Он знал, что искать. Знал, с чем бороться. Теперь оставалось только найти свет.

— Да, — сказал он. — Есть.

Аркадий улыбнулся — на этот раз тепло, почти по-отечески.

— Тогда спрашивай. Я слушаю.

Ветер стих. Город внизу замер в ожидании. А два существа — архангел и первородный бог — продолжали свой разговор на вершине мира, где пар смешивался с облаками, а закат медленно уступал место ночи.

Кокабиэль слушал, впитывая каждое слово. Имена первородных, которые раньше были для него просто абстрактными понятиями, теперь обретали плоть и кровь. Аркадий говорил о них так, будто они были его старыми знакомыми — с кем-то он пил, с кем-то спорил, кого-то не видел веками.

— Тогда я задам тебе следующий вопрос, — сказал Кокабиэль, когда Аркадий замолчал. — Какие вообще есть первородные боги? Я знаю, что вас осталось семеро. Слышал, по крайней мере. Но кто реально сейчас в данный момент существует?

Аркадий хмыкнул, откинул голову назад, глядя на темнеющее небо, где уже начинали проступать первые звёзды, едва различимые сквозь дымку.

— Ха! Забавный вопрос. Я думал, ты знал. Но я расскажу.

Он повернулся к Кокабиэлю, его лицо вновь обрело ту самую, насмешливо-добродушную гримасу.

— Первый — это я. Первородный материи. — Он развёл руками, обводя город внизу, свои механизмы, свою империю. — Ты видишь меня во всей красе и видишь, чем я занимаюсь.

Кокабиэль кивнул. Это он знал.

— Второй. Смерть. Хайдзо. — Аркадий усмехнулся, и в его усмешке было что-то тёплое, почти дружеское. — С ним ты тоже знаком. Заносчивый мальчишка, считающий, что он сильнее всех. Ах, обожаю этого парня. Классный и весёлый. Жаль, что он редко выбирается из своей дыры.

Кокабиэль вспомнил Хайдзо — его мальчишескую улыбку, его безумную силу, его уроки, которые были жестокими, но необходимыми. Да, он знал Хайдзо.

— Далее идёт Авита, — продолжил Аркадий, и его голос вдруг стал мягче, почти мечтательным. — Прекрасная дама! А, давненько, кстати, её не видел. Она олицетворяет жизнь. Саму природу жизни. Там, где она находится, цветёт и пахнет всё. Её мир — это вечный сад, где даже камни, говорят, иногда прорастают.

Он замолчал на мгновение, будто вспоминая что-то очень далёкое и приятное.

— Далее Грей. Хаос. — Аркадий усмехнулся, но в этой усмешке было нечто иное — не презрение, а скорее уважение, смешанное с горечью. — Старый дурак! Что скажешь? Мы не знаем, где он. Абсолютно никто. Это единственный из первородных, который отказался от своего поста и ушёл. Незнамо куда. Найти его — та ещё задача.

Кокабиэль нахмурился. Грей. Хаос. Тот самый, который, по словам К, мог использовать все пять нитей. Который был сильнейшим из первородных. И который исчез.

— Далее Леор, — продолжал Аркадий, не замечая его задумчивости. — Вот с ним интересно. Весёлый полу-человек-полу-скелет. Который следит за порядком. Да, кстати, всю валюту на всём континенте создал именно он. В обороте используются леоры. Да, да.

Он хохотнул, явно довольный этой деталью.

— Да, я слышал о леорах, — сказал Кокабиэль. — Но не знал, что они связаны с первородным.

— Связаны, ещё как, — усмехнулся Аркадий. — Леор любит, чтобы всё было упорядоченно. Деньги, законы, границы — это его стихия. Он не выносит хаоса. Мы с ним иногда спорим. Но, в целом, он неплохой парень.

— Далее Хронос, — продолжил он. — Первородный времени. В его незабываемом городе Хронотикс творится настоящий хаос. Парадоксы, временные петли, люди, которые помнят то, чего ещё не случилось. Жуткое место. Я туда не суюсь без крайней необходимости.

Кокабиэль кивнул. Хронотикс. Ещё одно место, куда ему, возможно, предстояло отправиться.

— И последний, — Аркадий сделал паузу, словно подчёркивая важность. — Истинный баланс. Тексус. Статный мужик, который любит контролировать всё до миллиметра. Он — равновесие. Без него мир давно бы рассыпался на части. Леор следит за порядком, а Тексус — за тем, чтобы этот порядок не стал слишком жёстким, а хаос — слишком разрушительным.

Аркадий замолчал, давая Кокабиэлю возможность переварить услышанное.

— Семеро, — тихо сказал Кокабиэль. — Семеро первородных.

— Да, — кивнул Аркадий. — Семеро. Мы — последние. Остальные погибли в войне, о которой ты, наверное, уже слышал. Грей ушёл. Мы остались. И теперь каждый занимается своим делом.

Он посмотрел на Кокабиэля, и в его глазах мелькнул интерес.

— А теперь скажи мне, парень. Зачем тебе знать о нас? Ты ищешь кого-то конкретного? Или просто хочешь понять, как устроен этот мир?

Кокабиэль молчал несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Я ищу ответы, — сказал он наконец. — О Вельзевуле. О Бездне. О том, как бороться с тем, что я видел. И ещё… — он сделал паузу, — я ищу своих братьев и сестру. Архангелов, которые были разбросаны по миру после падения Овердайна.

Аркадий кивнул, словно ожидал этого.

— Понимаю. — Он вздохнул. — Что ж, парень, ты пришёл по адресу. Я не могу сказать тебе, где твои братья и сестра. Но я могу научить тебя тому, что поможет тебе их найти. Или, по крайней мере, выжить, когда ты их найдёшь.

Он повернулся к балкону, глядя на город, который уже погружался в сумерки.

— Нити мироздания, — сказал он. — Ты хотел узнать о них. Что ж, начнём. Но сначала… — он обернулся, — сначала я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Нити — это не просто инструмент. Это часть тебя. Часть того, кто ты есть. И если ты научишься с ними работать, ты сможешь делать вещи, которые кажутся невозможными.

Он протянул руку, и в его ладони вдруг замерцал слабый, золотистый свет.

— Смотри, — сказал он. — И запоминай. Это не будет легко. Но я обещаю, что это того стоит.

Кокабиэль смотрел на свет, пульсирующий в ладони первородного, и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, отзываются нити. Они ждали. Они всегда ждали.

— Я готов, — сказал он.

Аркадий усмехнулся.

— Тогда начнём. Но не здесь. Ветер слишком сильный, да и зрителей много. — Он кивнул в сторону двери, где за стеклом виднелся силуэт Джошуа, терпеливо ожидающего в командной комнате. — Идём внутрь. Там и поговорим.

Апартаменты Аркадия, его командная панель — место, откуда он управлял всем городом, — встретили их гулом механизмов и мерцанием тысяч индикаторов. Кокабиэль уже видел это помещение в прошлый раз, но тогда он был полон напряжения, готовый к схватке. Сейчас же, когда опасность миновала, он мог рассмотреть детали.

Огромный круговой пульт из тёмного металла, латуни и матового стекла. Бесчисленные тумблеры, рычаги, вентили, кнопки — всё это было разложено перед креслом Аркадия, как клавиши гигантского органа. Индикаторы мигали, циферблаты дрожали, где-то в глубине тикали реле.

Аркадий тяжело опустился в своё громоздкое кресло, которое жалобно скрипнуло, но выдержало. Кожа на подлокотниках была потёртой, но ухоженной — видно, что хозяин проводил здесь много времени.

— Садись, — сказал он, нажимая одну-единственную кнопку.

Из пола бесшумно выдвинулся массивный стол из тёмного дерева, а вместе с ним — два удобных кресла, обитых тёмно-синим бархатом. Кокабиэль сел напротив Аркадия. Джошуа остался стоять у входа, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Он не вмешивался, но и не уходил — напоминая о себе молчаливым присутствием.

Аркадий откинулся в кресле, положив руки на подлокотники. Его лицо, освещённое мягким светом панели, стало серьёзным, без тени прежней усмешки.

— Нити мироздания, — начал он. — Это не просто какая-то необъяснимая магия. И не какая-то непонятная вещь, которую можно выучить по учебнику. Само слово «мироздание» уже намекает на то, что это гораздо более высшее, чем мы можем себе представить.

Он подался вперёд, и Кокабиэль почувствовал, как воздух вокруг сгустился. Будто сама реальность прислушалась к словам первородного.

— Видишь ли, наша реальность подобна полотну. Огромному, бесконечному полотну, которое соткано из миллионов, миллиардов нитей. — Он поднял руку, и в его пальцах вдруг замерцал слабый, золотистый свет. — И эти нити — они не просто украшение. Они скрепляют реальность. Держат её, не дают рассыпаться. Без них мир превратился бы в хаос — в то, откуда он когда-то вышел.

Кокабиэль смотрел на свет, пульсирующий в ладони Аркадия. Внутри него, где-то глубоко, отозвались его собственные нити. Они шевелились, тёплые, живые, словно приветствуя родственную силу.

— Это крайне могущественная и опасная вещь, — продолжил Аркадий, и его голос стал тише, почти шёпотом. — В ненужных руках она может сотворить ужас и страдания во всём нашем мире. Я бы не стал играться с ними. Но… — он посмотрел на Кокабиэля в упор, — я постараюсь тебе показать, как ими пользоваться.

Он замолчал, и в тишине командной панели стало слышно, как гудит где-то внизу город, как шипят паровые трубы, как мерно тикают часы на стене.

— Я не знаю, выдержишь ли ты, — сказал Аркадий, и в его голосе не было насмешки — только спокойная, почти отстранённая констатация. — Это не физическая нагрузка, парень. Это… нечто другое. Нити потребуют от тебя полной отдачи. Они будут проверять твой разум, твою волю, твою душу. Тех, кто слаб, они ломают. Тех, кто сомневается, — уничтожают. Но я попытаюсь.

Кокабиэль молчал. Внутри него не было страха. Было только холодное, ледяное спокойствие — то самое, которому его научил Хайдзо. Пустота, готовая принять то, что должно прийти.

— Я готов, — сказал он. — Показывай.

Аркадий усмехнулся — на этот раз одобрительно.

— Хорошо. Тогда слушай.

Он поднял руку, и золотистый свет в его ладони стал ярче.

— Представь, что ты держишь в руках одну из этих нитей. Не физически — нет. Мысленно. Почувствуй её. Она есть в тебе, я знаю. Хайдзо рассказывал. Нити сами тянутся к тебе, потому что в тебе есть частица того, кто создал всё это.

Кокабиэль закрыл глаза. Сосредоточился. Внутри него, в том месте, где жила пустота, вдруг что-то шевельнулось. Он потянулся туда, не руками — волей. И почувствовал.

Они были там. Пять нитей — тонкие, почти невесомые, но такие прочные, что, казалось, могли удержать целый мир. Они пульсировали в такт его сердцу, тёплые, живые.

— Я чувствую их, — сказал он, открывая глаза.

Аркадий кивнул.

— Хорошо. Теперь — самое сложное. Ты должен научиться не просто чувствовать, но и управлять ими. Не грубо, не как дубиной. Тонко. Каждая нить отвечает за свою часть реальности. Материя. Пространство. Время. Жизнь. Смерть. Если ты научишься их различать, если поймёшь, как они взаимодействуют, ты сможешь делать невероятные вещи.

Он замолчал, давая Кокабиэлю время осознать.

— Но запомни, — добавил он, и голос его стал жёстче, — нити — не игрушка. Нельзя просто так взять и переписать реальность, потому что тебе что-то не нравится. У всего есть цена. И чем сильнее изменение, тем выше плата. Иногда она может быть несоизмерима с тем, что ты получишь.

Кокабиэль смотрел на него, и в его золотых глазах горел холодный, решительный огонь.

— Я понял, — сказал он. — Что дальше?

Аркадий откинулся в кресле, и золотистый свет в его ладони погас.

— Дальше — практика. Но не сегодня. Ты устал. Твой друг — тоже. Идёмте, я распоряжусь, чтобы вас проводили в гостевые комнаты. Завтра начнём. А пока — отдыхай. Завтра будет тяжело.

Он поднялся, и Кокабиэль встал следом. Джошуа отлепился от стены, вопросительно глядя на них.

— Всё? — спросил он.

— Пока да, — ответил Аркадий. — Увидимся завтра. А сейчас — ступайте. Я прикажу страже вас не трогать.

Он нажал ещё одну кнопку, и дверь в дальнем конце комнаты бесшумно отворилась, открывая проход в коридор, освещённый мягким, приглушённым светом.

— Идём, — сказал Джошуа, кивнув Кокабиэлю. — Выспимся. Завтра у нас будет длинный день.

Кокабиэль кивнул, бросил последний взгляд на Аркадия, который уже снова погрузился в свои панели и рычаги, и вышел следом за Джошуа.

Коридор, в который они вышли, был длинным и прямым, с высоким сводчатым потолком, сложенным из тёмного полированного камня. Лампы, вделанные в стены, давали ровный, приглушённый свет, не режущий глаза, но и не оставляющий углов для теней. В конце коридора их уже ждали.

Четверо стражей в синих мундирах, с автоматами наперевес, стояли неподвижно, как изваяния. Увидев Аркадия, они синхронно кивнули и развернулись, жестом приглашая следовать за ними.

— Проводите гостей в южное крыло, — сказал Аркадий, не оборачиваясь. — Лучшие комнаты.

Стражники кивнули, и Кокабиэль с Джошуа пошли за ними.

Южное крыло Треугольника оказалось тихим, почти безлюдным местом. Здесь не было суеты, не было снующих туда-сюда посыльных и техников. Только широкие коридоры, мягкие ковры на полу и двери, обшитые тёмным деревом. 

Стражники остановились перед двумя соседними дверями, распахнули их и жестом пригласили гостей войти.

— Если что-то понадобится, — сказал старший, — нажмите на кнопку у кровати. Мы придём.

Джошуа кивнул и скрылся в своей комнате. Кокабиэль зашёл в свою.

Комната оказалась просторной, почти роскошной. Большая кровать с балдахином, письменный стол, несколько кресел, отдельный санузел — всё это было здесь, в сердце стальной машины, которую создал Аркадий. Кокабиэль прошёлся по комнате, рассматривая детали. Ковёр был мягким, почти пушистым. Обои — тёмно-зелёными, с едва заметным золотистым узором. На стене висела картина — вид на Аркадию с высоты, написанный маслом.

Он снял пальто, повесил его на спинку стула, достал Сору и положил на тумбочку у кровати. Меч молчал, но Кокабиэль чувствовал его присутствие — тёплое, живое, успокаивающее.

Он лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза.

Ночь была спокойной. Без сновидений. Без кошмаров. Только тишина и покой, которых ему так не хватало последние недели. Где-то за стенами гудел город, но здесь, в этой комнате, звуки были приглушёнными, далёкими, как шум моря.

Утром его разбудил стук в дверь.

— Кокабиэль, — голос Джошуа звучал бодро, хотя чувствовалось, что он тоже только что встал. — Вставай, соня. У нас дела.

Кокабиэль открыл глаза, сел на кровати. За окном, которого на самом деле не было, только светильники, имитирующие утреннее солнце, горели ровным, тёплым светом. Он быстро привёл себя в порядок, надел пальто, проверил Сору и вышел в коридор.

Джошуа ждал его, прислонившись к стене. На нём был свежий костюм, явно принесённый кем-то из его людей, и он выглядел отдохнувшим, хотя в глазах ещё читалась привычная усталость.

— Я ухожу, — сказал Джошуа, когда Кокабиэль подошёл. — Дела в логове. Нельзя надолго оставлять хозяйство без присмотра. А ты… — он усмехнулся, — ты оставайся. Учись. Я буду ждать тебя внизу, когда закончишь.

Кокабиэль кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

Джошуа отмахнулся.

— Не благодари. Мы в расчёте. И вообще… — он хлопнул Кокабиэля по плечу, — береги себя. Этот старый бог, он, конечно, не злой, но шутки у него своеобразные.

Он развернулся и пошёл по коридору, сопровождаемый стражником, который ждал его у выхода. Кокабиэль смотрел ему вслед, пока фигура Джошуа не скрылась за поворотом.

Потом он развернулся и направился обратно, к центру Треугольника.

Подъём на вершину занял немного времени — лифты здесь были быстрыми, почти бесшумными. Кокабиэль вошёл в командную панель, и его встретил тот же гул механизмов, мерцание индикаторов, запах озона и нагретого металла.

Аркадий сидел за своим пультом, как и вчера, но в этот раз в его руке был хрустальный бокал с янтарной жидкостью. Он медленно потягивал виски, глядя на какие-то показатели, и, когда Кокабиэль переступил порог, обернулся.

Его лицо осветилось лёгкой, почти отеческой улыбкой.

— А вот и ты, — сказал он. — Я ждал.

Он поставил бокал на пульт, откинулся в кресле.

— Спалось нормально? Надеюсь, местная стража тебя никак не затронула. Хотя, я думаю, отпор ты бы им дал в любом случае.

Кокабиэль подошёл ближе, остановился напротив.

— Всё было хорошо, — ответил он. — Спасибо.

Аркадий кивнул, удовлетворённый.

— Что ж, — сказал он, потянувшись к пульту и нажимая несколько кнопок. Показатели на экранах поплыли, перестраиваясь, где-то в глубине здания что-то загудело громче. — Я сейчас закончу с некоторыми делами, и мы начнём. Настройка города, знаешь ли, не терпит отлагательств. Утро — самое время для корректировки маршрутов и давления в магистралях.

Он замолчал, сосредоточенно вглядываясь в показания. Кокабиэль стоял рядом, терпеливо ожидая. Он смотрел на Аркадия, на его руки, которые с удивительной нежностью касались рычагов и кнопок, на его лицо, которое в эти минуты было спокойным, почти отрешённым.

Первородный материи. Создатель города-машины. И сейчас он, Кокабиэль, стоял рядом с ним, готовый учиться.

Через несколько минут Аркадий откинулся в кресле, удовлетворённо кивнул и повернулся к Кокабиэлю.

— Всё, — сказал он. — Город под контролем. Теперь — к тебе.

Он поднялся, жестом приглашая Кокабиэля следовать за ним.

— Идём. Здесь слишком много отвлекающих факторов. У меня есть место, где мы сможем заниматься без помех. Там, где нити видны лучше всего.

Он направился к дальней стене, где за одной из панелей скрывался проход, о котором Кокабиэль даже не догадывался. Панель бесшумно отъехала в сторону, открывая узкую лестницу, уходящую вверх.

— За мной, — бросил Аркадий и начал подниматься.

Кокабиэль пошёл за ним. Лестница вилась, петляла, иногда превращаясь в почти вертикальные пролёты, но Аркадий двигался уверенно, не глядя под ноги. Он знал это место, как свои пять пальцев.

Наконец они вышли на небольшую площадку, почти у самого шпиля. Здесь не было панелей и индикаторов. Только прозрачные стены, открывающие вид на город, и несколько мягких кресел, расставленных по кругу.

— Садись, — сказал Аркадий, опускаясь в одно из кресел. — Здесь нам никто не помешает. 

Кокабиэль сел напротив. Вокруг них, за стенами из закалённого стекла, простиралась Аркадия — дымящаяся, пульсирующая, живая. Утро окрашивало её в серо-золотые тона, и пар, поднимающийся от тысяч труб, казался дыханием гигантского зверя.

— Начнём, — сказал Аркадий, и его голос стал серьёзным, без тени прежней игривости. — Закрой глаза. Сосредоточься на том, что внутри тебя. Найди нити. Почувствуй их.

Кокабиэль закрыл глаза. Сосредоточился. Внутри него, в той самой пустоте, что выжег Хайдзо, снова зашевелились нити. Он чувствовал их отчётливее, чем вчера. Они пульсировали в такт его сердцу, тёплые, живые, нетерпеливые.

— Я чувствую их, — сказал он.

— Хорошо, — голос Аркадия был рядом, спокойный, направляющий. — Теперь — самое сложное. Не пытайся их контролировать. Пока что. Просто наблюдай. Смотри, как они движутся, как переплетаются, как взаимодействуют. Почувствуй их природу.

Кокабиэль погрузился внутрь себя. Время потеряло смысл. Он смотрел на нити, и они смотрели на него. В этом не было ничего мистического — просто осознание, просто понимание.

Материя. Пространство. Время. Жизнь. Смерть.

Пять нитей. Пять основ мироздания.

Он не знал, сколько прошло времени — минута или час. Но когда он открыл глаза, Аркадий смотрел на него с одобрением.

— Ты понял, — сказал он. — Я вижу.

Кокабиэль кивнул.

— Да, — ответил он. — Я понял.

Аркадий усмехнулся, потянулся к стоящему рядом столику, взял бокал с виски и сделал глоток.

— Тогда, парень, мы можем двигаться дальше. Но сначала — перерыв. Твоему разуму нужно время, чтобы переварить то, что ты увидел. Идём, выпьем кофе. Или ты предпочитаешь что-то покрепче?

Кокабиэль покачал головой.

— Кофе, — сказал он. — Спасибо.

Аркадий поднялся, жестом приглашая следовать за ним.

— Тогда за мной. У меня есть отличная машинка. Гномы сделали, специальный заказ. Варит такой кофе, что даже мёртвый встанет и пойдёт работать.

Они спустились вниз, в небольшую гостиную, где их уже ждал поднос с двумя чашками дымящегося напитка. Кокабиэль взял свою, сделал глоток. Кофе был крепким, горьковатым, с лёгким ореховым послевкусием.

— Хороший, — сказал он.

— Я же говорю, — усмехнулся Аркадий. — Гномы — мастера на все руки. Ладно, пей, отдыхай. Через час продолжим.

Он откинулся в кресле, глядя на город за окном. Кокабиэль смотрел на него, и в его голове кружились обрывки мыслей, ощущений, пониманий.

Нити мироздания.

Он был готов идти дальше.

Аркадий изменился в лице. Не резко, не угрожающе — скорее, с лёгкой, почти заговорщицкой интригой, которая проступила в уголках его глаз и в том, как он чуть прищурился. Улыбнулся. Не широко, не раскатисто — сдержанно, как человек, который собирается показать что-то действительно стоящее.

Он поднял руку, неторопливо, будто дирижёр перед взмахом палочки, и щёлкнул пальцами.

Звук получился сухим, отчётливым, но не громким. Однако он, казалось, разнёсся по всей комнате, отразился от стеклянных стен, ушёл куда-то вглубь здания, в те механизмы, которые Кокабиэль не мог видеть.

— Морель, — произнёс Аркадий, и его басистый голос, обычно такой живой и громкий, сейчас звучал ровно, почти торжественно. — Твоё время пришло. Пора показаться.

И тогда послышались звуки.

Сначала — шипение пневматики, где-то за стеной, приглушённое, но отчётливое. Затем — мерный, ритмичный топот. Тяжёлый, чеканный, с лёгким металлическим звоном. Шаг. Ещё шаг. Кто-то шёл по мраморному полу, и в этом шаге чувствовалась не просто сила — в нём чувствовалась мысль. Осознанность.

Кокабиэль напрягся, но рука, уже готовая схватиться за Сору, замерла, когда из-за угла, из тени, которую отбрасывала одна из колонн, вышел он.

Автоматон.

Но не такой, каких Кокабиэль видел на улицах Аркадии. Не такой, каких собирали в цехах Бирна. Этот был иным.

Идеальная человеческая форма. Ни одного видимого изъяна, ни одной выступающей детали, ни одного шва, который выдавал бы механическую природу. Металл — если это был металл — блестел матово, но не холодно, а скорее тепло, как живая кожа, освещённая утренним солнцем. Черты лица — правильные, почти красивые, с лёгкой, едва заметной улыбкой, застывшей на губах. Глаза — два сапфира, в которых мерцал ровный, осознанный свет.

Он был человеком. Только собранным из металла.

Это было невероятное зрелище.

Кокабиэль смотрел на автоматона, и в его голове, где-то на задворках сознания, эхом отозвались слова Бирна: «Это особенная, животворящая жидкость. Создаёт лично сам Аркадий». Теперь он видел, на что способна эта жидкость. На что способен первородный материи.

Автоматон остановился в нескольких шагах от Аркадия, склонил голову в лёгком, почтительном поклоне.

— Прошу представить тебе Мореля, — сказал Аркадий, и в его голосе звучала нескрываемая гордость. — Разработка Бирна. Секретная.

Он перевёл взгляд на Кокабиэля, и его усмешка стала шире.

— Почему я тебе её показываю? Да потому что он будет обучать тебя.

Кокабиэль нахмурился, не понимая.

— Как бы это странно не звучало, — продолжил Аркадий, — но теперь ты будешь обучаться у этого автомата. Он полностью разумен.

И снова — пауза, давая словам осесть.

— Морель, — сказал Аркадий, обращаясь к автоматону. — Представься.

Автоматон выпрямился. Его сапфировые глаза — да, именно сапфировые, с глубоким, насыщенным оттенком — сфокусировались на Кокабиэле. 

Из его груди, из того места, где у человека находится гортань, донёсся мягкий, чуть механический шёпот, похожий на шипение пара, но быстро превратившийся в ровный, спокойный голос.

— Меня зовут Морель, — произнёс он, и каждое слово было чётким, выверенным, но при этом — живым. Не как у бездушного автомата, а как у человека, который тщательно выбирает выражения. — Приятно познакомиться, господин Кокабиэль.

Он сделал шаг вперёд, протягивая руку для рукопожатия. Кокабиэль машинально пожал её — ладонь оказалась тёплой, почти горячей, и в этом тепле чувствовалась работа скрытых механизмов, но не было ничего отталкивающего.

— Я само олицетворение материи, — продолжил Морель, и в его голосе мелькнула гордость. — В меня заложена сила первородного бога материи. Я являюсь разумным автоматом самой передовой и самой лучшей модели.

Он отпустил руку Кокабиэля и сделал шаг назад, вновь замирая в почтительной позе.

Аркадий откинулся в кресле, довольно наблюдая за реакцией Кокабиэля.

— Впечатляет? — спросил он. — Бирн потратил на него пять лет. Пять лет, чтобы создать идеальную форму. Ум, который может мыслить, анализировать, принимать решения. И при этом — быть послушным. Верным. Я вложил в него частицу себя. Морель — это продолжение моей воли. Он будет учить тебя обращению с материей. С нитями, которые ей управляют.

Кокабиэль перевёл взгляд с Аркадия на Мореля. Автоматон стоял неподвижно, но в его глазах — в этих живых, сапфировых глазах — горел ум. Настоящий, человеческий ум.

— Почему не ты сам? — спросил Кокабиэль. — Почему он?

Аркадий усмехнулся, но в усмешке не было обиды.

— Потому что, парень, у меня город, который требует внимания каждую минуту. Потому что я не могу бросить всё и заниматься с тобой днями напролёт. А Морель — может. Он создан для этого. Он будет с тобой столько, сколько потребуется. И он знает о материи всё, что знаю я. Возможно, даже больше, — добавил он задумчиво. — Ведь он — сама материя.

Он поднялся из кресла, подошёл к Морелю и положил руку ему на плечо. Жест был почти отеческим.

— Не бойся его, — сказал он, обращаясь к Кокабиэлю. — Он не причинит тебе вреда. Он здесь, чтобы помочь. Слушайся его. Учись у него. И когда ты будешь готов, мы встретимся снова.

Он повернулся к Морелю.

— Приступайте, — сказал он. — Я буду в командной панели, если понадоблюсь.

И вышел, оставив их вдвоём в прозрачной комнате на вершине мира.

Кокабиэль и Морель смотрели друг на друга. Ветер за стеклом выл, но здесь, внутри, было тихо.

— Итак, господин Кокабиэль, — сказал Морель, и его голос, всё такой же ровный и спокойный, теперь казался единственным звуком во всей вселенной. — С чего вы хотели бы начать? С теории? Или предпочитаете сразу перейти к практике?

— Пожалуй, я хотел бы начать с теории, — промолвил Кокабиэль, и его голос, обычно холодный и сдержанный, сейчас звучал с ноткой заинтересованности.

Морель склонил голову, и в его сапфировых глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение. Не живое, не человеческое, а скорее… логическое. Машина фиксировала правильный выбор.

— О, теория! — голос автоматона оставался ровным, но в нём чувствовалась лёгкая, почти неуловимая теплота. — Прекрасный выбор, господин Кокабиэль. Тогда позвольте я поясню вам, что есть такое материя.

Он сделал шаг в сторону, указывая рукой на прозрачную стену, за которой простиралась Аркадия.

— Она окружает вас везде. Она является основополагающей частью нашего мира, из неё состоит абсолютно всё. — Его рука плавно двинулась, обводя комнату: пол, кресла, стены, самого себя. — Этот пол, эти кресла, я сам, вы тоже. Всё это есть материя.

Кокабиэль слушал, не перебивая. Морель говорил просто, почти по-детски, но в этой простоте чувствовалась глубина, которую можно было постигать годами.

— Для вас это — полностью окружающий мир. Для меня же — лишь компоненты. — Автоматон повернулся к Кокабиэлю, и его сапфировые глаза, казалось, смотрели прямо в душу. — Благодаря тому, что меня создал господин Аркадий и вложил в меня саму силу материи, я могу различать, что есть материя, а что — её элементы. И, естественно, мир делится на элементы и саму материю.

Кокабиэль нахмурился, пытаясь уловить разницу.

— Как их отличить? — спросил он.

Морель чуть наклонил голову, будто обдумывая ответ.

— Обычному глазу это невозможно, — признал он. — Но вы — обладатель нити мироздания. Поэтому могу предположить, что вы можете это разглядеть с должным желанием и обучением. Ваша нить — это ключ, господин Кокабиэль. Не просто инструмент, а именно ключ. Она позволяет видеть то, что скрыто от других.

Он замолчал, давая Кокабиэлю время осознать.

— Позвольте для начала я объясню, что такое материя, — продолжил Морель. — Материя — это материал, который вы можете использовать для создания абсолютно всего. Да, в данный момент мы говорим о создании. Потому что именно эта часть вас интересует больше всего. Именно создание с помощью нитей мироздания для вас — основополагающий элемент обучения. Поэтому мы разбираем именно его.

Кокабиэль кивнул, соглашаясь. Морель был прав: его интересовало не абстрактное знание, а то, как применить его на практике. Как создавать то, что никогда не существовало. Как перестраивать реальность по своей воле.

— Смотрите, — сказал Морель, протягивая руку ладонью вверх. В его пальцах, там, где у человека были суставы, вдруг замерцал слабый, золотистый свет. — Материя состоит из внутренних компонентов и внешних.

Он поднёс руку ближе, и Кокабиэль увидел, как свет пульсирует, переливается, распадается на мельчайшие частицы.

— Внутренние компоненты — это то, что скрыто от глаза. Структура. Изначальная форма, в которой материя пребывает до того, как стать чем-то осязаемым. Внешние — это то, что мы видим, чувствуем, чем пользуемся. Другими словами — это простейшая составляющая всего сущего.

Морель сжал пальцы, и свет погас.

— Ваша нить — она работает на уровне внутренних компонентов, — продолжал он. — Вы не меняете внешнюю форму. Вы меняете саму суть. Структуру. И тогда внешняя форма подстраивается сама. Это как… — он задумался, подбирая аналогию, — как если бы вы не перекрашивали стену, а меняли цвет самой краски на молекулярном уровне. Разница огромна, но результат — то, что вам нужно.

Кокабиэль смотрел на свои пальцы. Внутри него, в том самом месте, где пульсировали нити, вдруг стало теплее. Словно они отозвались на слова Мореля.

— Как этому научиться? — спросил он.

Морель чуть улыбнулся — уголками металлических губ, и Кокабиэль впервые заметил, что улыбка у него была почти точной копией аркадиевской: такая же тёплая, чуть снисходительная, но без капли высокомерия.

— Практикой, господин Кокабиэль. Только практикой. Теория даёт понимание. Но без действия она мертва. Я покажу вам, как чувствовать материю. Как различать её слои. Как находить те самые внутренние компоненты. А потом… потом вы попробуете изменить что-то сами.

Он жестом пригласил Кокабиэля сесть в одно из кресел.

— Присаживайтесь. Закройте глаза. И попробуйте ощутить не мир вокруг, а то, из чего этот мир состоит. Не стул, на котором вы сидите, а материю, из которой он сделан. Не воздух, который вы вдыхаете, а частицы, которые его образуют.

Кокабиэль сел, закрыл глаза. Вокруг было темно, но внутри него, где-то глубоко, снова зашевелились нити. Он потянулся к ним, стараясь не контролировать, а просто чувствовать.

— Хорошо, — голос Мореля был рядом, спокойный, как шум моря. — Теперь — представьте, что вы смотрите не глазами, а своей нитью. Протяните её вперёд, к стене, к полу, ко мне. Почувствуйте, как всё вокруг меняется, становится… другим. Прозрачным. Видимым насквозь.

Кокабиэль напрягся. Сначала ничего не происходило. Только темнота и тишина. Но потом, где-то на границе сознания, мелькнула искра. Он потянулся к ней, и мир за его закрытыми глазами вдруг вспыхнул.

Он не видел — он чувствовал. Кресло под ним — не просто кресло, а переплетение тысяч мельчайших частиц, каждая из которых вибрировала, жила своей жизнью. Пол — не просто камень, а слои, пласты, структуры, уходящие вглубь. Стены — не просто стекло, а решётки из молекул, которые держатся друг за друга, невидимые глазу, но такие реальные.

— Я… вижу, — прошептал Кокабиэль.

— Не видите, — поправил Морель. — Чувствуете. Это и есть начало. Теперь — запомните это ощущение. Запомните, как выглядит мир, когда вы смотрите на него не глазами. Потому что это — основа. Без неё вы никогда не сможете управлять материей.

Кокабиэль открыл глаза. Мир вернулся к обычному виду — кресла, стены, город за окном. Но внутри него, в памяти, осталось то ощущение. Вибрация. Жизнь. Материя, которая дышала.

— Что дальше? — спросил он.

Морель стоял перед ним, и в его сапфировых глазах горел ровный, спокойный свет.

— Дальше, господин Кокабиэль, мы будем учиться менять эту материю. Но не сегодня. Сегодня — достаточно. Ваш разум должен привыкнуть к новым ощущениям. Иначе он перегрузится.

Кокабиэль хотел возразить, но Морель поднял руку, останавливая его.

— Я понимаю ваше нетерпение. Но поверьте, спешка здесь — ваш главный враг. Материя не прощает ошибок. Один неверный шаг — и вы можете разрушить то, что создавали. Или, что хуже, — себя.

Он опустил руку и развернулся, жестом приглашая Кокабиэля следовать за ним.

— Идёмте. Аркадий, наверное, уже заждался. Расскажем ему о ваших успехах. А завтра продолжим.

Кокабиэль поднялся, бросил последний взгляд на прозрачную стену, за которой простиралась Аркадия, и пошёл за Морелем. Внутри него, в том месте, где жили нити, всё ещё пульсировало тепло.

Он сделал первый шаг. Теперь нужно было идти дальше.

Они вернулись к Аркадию.

Командная панель гудела и мигала, как встревоженный живой организм. Индикаторы прыгали, циферблаты дрожали, а сам первородный материи сидел в своём кресле, склонившись над пультом, и что-то яростно переключал, перетягивал рычаги, нажимал кнопки. Его пальцы летали над панелью с такой скоростью, что Кокабиэль едва успевал за ними следить.

— Чёрт возьми, — кряхтел Аркадий себе под нос, — ну почему опять давление в магистрали 7-Б? Я же вчера всё настроил! Гномы, вечно они… ах, зараза…

Он даже не повернул головы, когда они вошли. Только бросил короткий взгляд в сторону, узнав шаги, и снова уставился на показатели.

Морель остановился в нескольких шагах от пульта, сложив руки за спиной. Кокабиэль замер рядом, чувствуя, что сейчас не время для лишних звуков.

— Господин Аркадий, — начал Морель, и его голос, ровный и спокойный, прозвучал в гуле механизмов как чистая нота.

— Мм? — не оборачиваясь, отозвался Аркадий.

— Я показал ему первый этап. Он с ним идеально справился. Я считаю, то, что на сегодняшний день он освоил, — вполне неплохо. Думаю, ему нужно отдохнуть. Вы сами понимаете: осознавание материи — это довольно сложная тема для рассуждений и понимания. Поэтому предлагаю отправить его на отдых.

Аркадий наконец оторвался от пульта, откинулся в кресле и потёр лицо ладонями. Он выглядел уставшим — не так, как после битвы, а скорее как человек, который несколько часов подряд решает одну сложную задачу и никак не может найти решение.

— Угу, — сказал он, кивая. — Я согласен. Я сейчас немного занят, поэтому он полностью в твоём распоряжении. Если будет что-то важное — позовёшь. А пока… — он махнул рукой, — не отвлекай, если тебе не сложно.

Он снова повернулся к пульту, и его пальцы вновь забегали по тумблерам.

Аркадий был явно чем-то занят. В системе города случились какие-то неполадки, и первородный пытался их устранить, перекрывая одни магистрали, перенаправляя давление в других, меняя маршруты движения кварталов. 

Кокабиэль не понимал деталей, но чувствовал напряжение, которое исходило от Аркадия, — напряжение творца, чьё творение вдруг начало капризничать.

— Что ж, господин Кокабиэль, — Морель развернулся и жестом пригласил его следовать за собой. — Тогда прошу. Вы можете отправиться в гостевую комнату и отдыхать. На следующий день мы с вами продолжим. Я за вами зайду.

— Что ж, хорошо, — ответил Кокабиэль, кивнув. — Тогда увидимся завтра, Морель.

— Благодарю за разъяснения, — добавил он, обращаясь уже к Аркадию, но тот лишь отмахнулся, не оборачиваясь.

Кокабиэль вышел в коридор, и тяжёлая дверь за ним бесшумно закрылась.

Так началась его учёба.

Дни перетекали в недели. Короткие, но насыщенные. Каждое утро Морель приходил за ним ровно в одно и то же время — стук в дверь, и голос, ровный, как тиканье часов: «Господин Кокабиэль, день начинается». Потом — подъём на верхнюю площадку, в ту самую прозрачную комнату, где город лежал у их ног. И новые занятия.

Поначалу было трудно. Не физически — голова шла кругом от обилия информации, от новых ощущений, от того, что мир, оказывается, выглядит совсем иначе, когда смотришь на него не глазами, а нитью. Кокабиэль учился чувствовать материю. Различать её слои. Находить те самые внутренние компоненты, о которых говорил Морель.

— Не торопитесь, — увещевал автоматон, когда Кокабиэль пытался ускорить процесс. — Материя не терпит суеты. Она требует спокойствия. Осознанности. Сначала — понять, потом — действовать.

И Кокабиэль учился понимать.

Он сидел часами, закрыв глаза, погружаясь в мир, где не было цвета и формы, только вибрации, только пульсация, только бесконечное переплетение частиц, из которых состояло всё вокруг. Стул, на котором он сидел, — не просто стул, а структура, которую можно было изменить, перестроить, даже уничтожить, если знать, как. Пол — не просто камень, а слои, пласты, каждый со своей плотностью, своим весом, своей историей.

— Вы чувствуете разницу? — спрашивал Морель. — Между материей стены и материей воздуха? Между тем, из чего сделано стекло, и тем, из чего сделаны мои руки?

— Да, — отвечал Кокабиэль. — Воздух… он легче. Подвижнее. Стена — плотнее. Тяжелее. Ваши руки… в них есть что-то ещё. Тепло. Жизнь.

— Не жизнь, — поправлял Морель. — Энергия. Сила, которую вложил в меня господин Аркадий. Но вы близки к истине.

Проходили дни. Кокабиэль привыкал к новым ощущениям. Он уже не путал воздух с камнем, не пытался изменить структуру вещей, не понимая их природы. Он учился терпению. Учился слушать. Учился видеть невидимое.

До создания они пока не дошли. Морель был твёрд: сначала — полное понимание, только потом — действие.

— Слишком много нужно обдумать, — говорил он. — Как материя строится. Что она из себя представляет. Как одна частица связана с другой. Без этого вы будете не создавать, а разрушать. А разрушать, поверьте, умеют многие. Создавать — единицы.

Кокабиэль не спорил. Он чувствовал, что Морель прав. Каждый раз, когда он пытался поторопить события, материя ускользала, становилась зыбкой, непонятной. И только когда он успокаивался, отпускал нетерпение, мир снова становился прозрачным.

Материя.

Сложно, но прекрасно.

Как-то вечером, когда занятия закончились, Кокабиэль стоял у прозрачной стены, глядя на город. Закат окрашивал Аркадию в багровые тона, и пар, поднимающийся от тысяч труб, казался кровью, текущей по венам гигантского зверя.

— Вы смотрите на него как творец, — сказал Морель, подходя сзади.

— Как творец? — переспросил Кокабиэль, не оборачиваясь.

— Вы не просто наблюдаете. Вы пытаетесь понять, как он устроен. Из чего состоит. Как двигается. Это взгляд того, кто хочет создать нечто подобное.

Кокабиэль промолчал. В голове его, где-то глубоко, пульсировали нити. Они ждали. Он ещё не знал, что именно создаст, когда научится. Но чувствовал, что это будет нечто важное. Что-то, что изменит его жизнь.

— Завтра, — сказал Морель, — мы попробуем первый раз изменить материю. Не создавать, только изменить. Простой предмет. Например, этот стул.

Он указал на одно из кресел.

— Вы измените его форму. Сделаете из него что-то другое. Стол. Или просто другую форму. Главное — сам процесс. Почувствовать, как материя подчиняется вашей воле.

Кокабиэль кивнул. Внутри него, где-то в груди, разлилось тепло. Не страх — предвкушение.

— Я готов, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Морель. — Тогда отдыхайте. Завтра будет сложный день.

Он развернулся и вышел, оставив Кокабиэля одного перед закатом, который медленно угасал за стеклом.

Завтра начинался новый этап. Этап, где теория должна была превратиться в практику. Где понимание должно было перерасти в действие.

Кокабиэль смотрел на город, и в его золотых глазах, отражая закатное пламя, горела решимость. Он научится. Он должен научиться. Ради брата и сестры. Ради отца. Ради себя.

— Жди, — прошептал он, обращаясь к кому-то невидимому. — Я скоро приду.

И ветер, завывающий за стеклом, казалось, ответил ему.

Утро началось всё так же, как и другие дни. Морель пришёл за Кокабиэлем ровно в тот же час, мягко постучав в дверь и дождавшись ответа. Они поднялись наверх, в ту самую прозрачную комнату на вершине Треугольника, где город простирался внизу, окутанный утренним паром и золотистым светом первых лучей, пробивающихся сквозь дымку.

Здесь они провели уже много часов, погружаясь в теорию материи, изучая её слои и структуры. Но сегодня, Кокабиэль чувствовал это, сегодня должно было случиться нечто иное.

— Сегодня, господин Кокабиэль, — произнёс Морель, и его голос, всегда ровный, теперь звучал с лёгкой торжественностью, — я покажу вам, что значит изменять. Творить.

Он указал на небольшую статуэтку, стоящую на столике у стены. Кокабиэль подошёл ближе, разглядывая изящную фигурку. Это был Аркадий — не тот, громогласный и грубоватый, которого он знал, а идеализированный, величавый, с расправленными плечами и повелительным жестом руки. Работа была тонкой, почти ювелирной — каждая складка на одежде, каждая черта лица были выверены с удивительной точностью.

— Прекрасное изваяние Аркадия, которое вы видите перед собой, — сказал Морель. — Но сейчас с помощью силы материи я изменю его. Смотрите.

Он протянул руку. Кокабиэль заметил, как в ладони Мореля вспыхнул золотистый свет — тот самый, который он уже видел у Аркадия, но сейчас он был мягче, спокойнее. Свет заструился, обтекая статуэтку, и та… начала меняться.

Это было завораживающе.

Фигура Аркадия потеряла свои чёткие очертания. Металл (или камень? Кокабиэль не мог определить) стал пластичным, податливым, будто глина в руках скульптора. Он плавился, но не терял формы, а скорее перетекал из одной в другую. Лицо Аркадия исчезло, уступая место новым чертам — знакомым, но не тем. Острые скулы, ровная линия губ, сапфировые глаза, которые, казалось, смотрели на самого Кокабиэля.

Статуэтка изменилась. Теперь это был не Аркадий. Это был Морель.

— Как вы можете видеть, — промолвил автоматон, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка удовлетворения, — я изменил форму этого объекта, сделав из статуи Аркадия свою статую. Думаю, пример я показал вам понятный.

Он опустил руку, и золотистый свет погас. Статуэтка застыла, будто ничего не произошло. Но она была другой.

Кокабиэль смотрел на неё, и в его голове с бешеной скоростью вращались мысли. Изменение формы. Не создание из ничего, а именно преобразование уже существующей материи. Он видел, как текут линии, как перестраивается структура — не хаотично, а подчиняясь воле.

— А давайте теперь разбираться, — сказал Морель, присаживаясь в одно из кресел и жестом приглашая Кокабиэля сесть напротив, — что же именно я сделал для того, чтобы её изменить.

Кокабиэль сел, не отрывая взгляда от статуэтки. Она стояла на столике, и в её сапфировых глазах, точно таких же, как у самого Мореля, отражался утренний свет.

— Первое, — начал Морель, поднимая палец, — я должен был понять структуру объекта. Из чего он состоит. Какие внутренние компоненты его образуют. Без этого любое вмешательство приведёт к разрушению, а не к созданию.

Кокабиэль кивнул. Это он уже знал. Этому учили его последние дни.

— Второе, — продолжил Морель, — я должен был представить, во что именно я хочу превратить этот объект. Не просто «что-то другое», а конкретную форму. В данном случае — свою статую. Я держал этот образ в голове, пока материя перестраивалась.

Он замолчал, давая Кокабиэлю осознать.

— Третье, и самое важное, — его сапфировые глаза блеснули, — я должен был отпустить контроль. Не пытаться удержать материю, заставить её подчиниться силой. А позволить ей течь, направляя её, но не сжимая в тиски. Это как вода, господин Кокабиэль. Если вы сожмёте воду в кулаке, она утечёт. Если вы сложите ладони лодочкой — она останется.

Кокабиэль задумался. В его голове, где пульсировали нити, вдруг стало тише. Словно они прислушивались к словам Мореля.

— Вы пока не готовы к такому, — сказал автоматон, и Кокабиэль почувствовал, что это не упрёк, а констатация факта. — Но вы на пути к этому. Сегодня я хочу, чтобы вы попробовали изменить что-то очень простое. Например, этот камень.

Он достал из кармана небольшой, невзрачный булыжник — серый, гладкий, лежавший до этого в его металлической ладони.

— Попробуйте сделать его… круглым. Или квадратным. Или просто измените его цвет. Неважно. Важен сам процесс. Ощущение того, что материя подчиняется вам.

Он положил камень на столик перед Кокабиэлем.

— Начинайте, — сказал он. — Я буду рядом.

Кокабиэль посмотрел на камень. Серый, невзрачный, обычный. Он протянул руку, сосредоточился. Внутри него зашевелились нити, он потянулся к ним, пытаясь вывести наружу тот самый золотистый свет, который видел у Мореля.

Ничего не происходило.

— Не торопитесь, — тихо сказал Морель. — Не пытайтесь заставить. Просто… предложите. Почувствуйте, как материя откликается.

Кокабиэль закрыл глаза. Камень перед ним исчез из поля зрения, но в сознании остался. Он чувствовал его — плотность, тяжесть, структуру. Миллионы частиц, связанных друг с другом, удерживаемых силой, которую он пока не понимал.

— Я хочу… изменить тебя, — прошептал он мысленно. — Не сломать. Не уничтожить. Просто… сделать другим.

Нити дёрнулись.

Кокабиэль почувствовал, как тепло разливается по пальцам — не обжигающее, а ровное, как летнее солнце. Он открыл глаза.

Камень светился. Слабым, золотистым светом. Не так ярко, как у Мореля, но достаточно, чтобы заметить. И он менялся. Медленно, едва заметно, но менялся. Грань, которая была острой, стала чуть более гладкой. Цвет из серого стал отливать лёгкой голубизной.

Кокабиэль задержал дыхание, боясь спугнуть. Но изменение продолжалось.

— Остановитесь, — вдруг сказал Морель. — Достаточно.

Кокабиэль отдёрнул руку. Свет погас. Камень замер. Он всё ещё был серым, но теперь на его гладкой поверхности проступила тонкая, голубоватая прожилка.

— Вы сделали это, — сказал Морель, и в его голосе звучало одобрение. — Не много, но достаточно. Вы изменили структуру. Почувствовали, как материя откликается. Это победа, господин Кокабиэль.

Кокабиэль смотрел на камень, и внутри него, где пульсировали нити, разливалось тепло. Не гордость — удовлетворение.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше — практика, — ответил Морель. — Много практики. Сегодня вы изменили крошечную частицу. Завтра — сможете изменить больше. А через неделю… кто знает?

Он поднялся, жестом приглашая Кокабиэля следовать за собой.

— А сейчас — перерыв. Ваш разум устал. Идёмте, я покажу вам, где здесь можно перекусить. Аркадий, как вы уже заметили, не любит, когда его гости голодают.

Кокабиэль поднялся, бросил последний взгляд на камень. Тот лежал на столике, невзрачный, но теперь — немного иной. Как и он сам.

Они вышли из прозрачной комнаты, и золотистый свет утра провожал их, обещая новые открытия.

Кокабиэль и Морель спустились на этаж к Аркадию — не в командную панель, где тот обычно проводил часы за управлением городом, а в просторную гостиную, о существовании которой Кокабиэль даже не подозревал. Здесь было иначе: мягкий свет, низкий потолок со сводами, расписанными сценами строительства Аркадии — первые котлованы, первые механизмы, первый запущенный автоматон. История города, застывшая в красках.

Но сейчас внимание привлекало не это.

Прямо из пола, бесшумно и плавно, был выдвинут огромный обширный стол, ломившийся от яств. Кокабиэль никого не видел столько еды в одном месте — мясо, рыба, овощи, фрукты, какие-то изысканные закуски, пироги и пудинги. В центре возвышался огромный графин с янтарной жидкостью, рядом — хрустальные бокалы, уже наполненные.

Аркадий сидел во главе стола, откинувшись в массивном кресле, и неторопливо трапезничал. В одной руке он держал вилку с наколотым куском мяса, в другой — бокал с виски. Его взгляд был устремлён в окно — в панорамное стекло, за которым простирался город. Кварталы двигались, перестраивались, пар поднимался вверх, и Аркадий смотрел на это с удовлетворением, с той самой улыбкой победителя, которую Кокабиэль уже видел у него на лице.

— Господин Аркадий, — начал Морель, останавливаясь у края стола. — Я привёл Кокабиэля. Мы на отличной стадии обучения. В данный момент он сумел хотя бы немного изменить материю. Предполагаю, что ближайший срок окончания обучения — ещё около двух-трёх недель.

Аркадий оторвал взгляд от окна, перевёл его на Мореля, потом на Кокабиэля. Улыбнулся — тепло, почти по-отечески.

— Отлично, — сказал он. — Ты хорошо справился. 

Он отложил вилку, поднял бокал, сделал глоток.

— Спасибо за помощь, Морель.

— Это моя работа, господин Аркадий, — склонил голову автоматон. — Если позволите, я пойду, проведу плановую диагностику систем.

— Ступай, — кивнул Аркадий. — Отдыхай.

Морель развернулся и вышел, оставив их вдвоём.

Аркадий повернулся к Кокабиэлю, указал ему на стул рядом.

— Ну, Кокабиэль, ты голоден? Предлагаю тебе сесть. Не стесняйся, садись. Всё-таки ты устаёшь за этими тренировками. Уж не морально, так физически, но в любом случае. — Он хмыкнул собственной шутке. — Присаживайся. Есть парочка разговоров.

Кокабиэль не стал отказываться. Он сел на указанное место — кресло оказалось удивительно удобным, с высокой спинкой и мягкими подлокотниками. Напротив него всё ещё стоял прибор, которого минуту назад не было — кто-то (или что-то) позаботилось о том, чтобы гость не чувствовал себя неловко.

— Мясо? — Аркадий указал на блюдо, от которого исходил аппетитный запах. — Гномы готовят. Говорят, по древнему рецепту, переданному из поколения в поколение. Я, честно говоря, не проверял, но вкусно — факт.

Кокабиэль взял немного мяса, поднёс ко рту. Оно таяло на языке, оставляя пряное послевкусие.

— Неплохо, — признал он.

— Неплохо? — Аркадий усмехнулся. — Скромный ты, парень. Но это, наверное, хорошо. Скромность украшает даже богов.

Он откинулся в кресле, закинул ногу на ногу.

— Ладно, оставлю шутки. Я хотел поговорить с тобой.

Кокабиэль поднял взгляд от тарелки. Внутри него, где-то в груди, шевельнулось напряжение. Не страх — ожидание. Аркадий не из тех, кто тратит время на пустые беседы. Раз он сказал «есть разговоры», значит, они важны.

— Я слушаю, — сказал Кокабиэль.

Аркадий допил виски, поставил бокал на стол, и его лицо стало серьёзным — не суровым, а спокойно-сосредоточенным.

— Знаешь, когда я впервые увидел тебя, я подумал: «Ещё один безумец, который хочет получить силу, не прилагая усилий». Я видел таких много. Они приходили, просили, требовали, угрожали. Некоторые даже пытались убить меня, — он усмехнулся. — Глупцы.

Он замолчал, глядя в окно, где город продолжал своё бесконечное движение.

— Но ты другой. Ты не требовал. Не угрожал. Ты просто… пришёл. Прошёл через все мои испытания — даже через те, которые я не готовил специально. — Он повернулся к Кокабиэлю. — Ты не ищешь власти. Не ищешь денег. Ты ищешь ответы. И это… это редкость, парень.

Кокабиэль молчал, не зная, что ответить. Аркадий не ждал ответа — он продолжал.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Научу тому, что знаю о материи. О нитях мироздания. О том, как устроен этот мир. Но… — он поднял палец, — у меня к тебе будет просьба.

Кокабиэль замер.

— Какая? — спросил он.

Аркадий усмехнулся — но не цинично, а скорее устало.

— Когда ты встретишь Хроноса… будь осторожен. Этот извращенный псих — он не такой, как мы. Он не играет по правилам. Он не уважает ни границ, ни законов. Время, видишь ли, не терпит суеты. Но оно же — и не прощает ошибок.

Кокабиэль нахмурился.

— Почему ты говоришь об этом сейчас? — спросил он. — Я даже не знаю, встречу ли его когда-нибудь.

Аркадий посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Встретишь, — сказал он просто. — Такие, как ты, рано или поздно встречаются с такими, как он. Вопрос только в том, готов ли ты будешь к этой встрече.

Он отодвинул тарелку, взял бокал, но пить не стал — просто держал в руке, глядя на янтарную жидкость.

— Поэтому я и говорю сейчас. Чтобы ты знал. Когда придёт время — вспомни мои слова.

Кокабиэль молчал, переваривая услышанное. Внутри него, где-то глубоко, пульсировали нити — спокойно, ровно.

— Я запомню, — сказал он.

Аркадий кивнул, удовлетворённый.

— Хорошо. А теперь — ешь. Впереди у тебя ещё много тренировок, — он усмехнулся, — и я не хочу, чтобы ты свалился с голодухи прямо во время обучения. Морель, конечно, заботливый, но он не всегда помнит, что люди, даже такие как ты, нуждаются в еде.

Кокабиэль кивнул, взял ещё мяса. Разговор перешёл на другие темы — о городе, о механизмах, о том, как Аркадий управляет кварталами. Но в голове Кокабиэля всё ещё звучали слова первородного.

Хронос. Первородный времени. Тот, кто не играет по правилам.

Он не знал, встретит ли его когда-нибудь. Но чувствовал — это произойдёт. И когда это случится, он должен быть готов.

За окном темнело. Город зажигал огни, и в этом море света Треугольник стоял незыблемо, как скала. А внутри, за обеденным столом, два существа — архангел и первородный бог — продолжали свой разговор, который мог бы длиться вечность.

Кокабиэль уже собрался уходить, когда Аркадий поднял руку, останавливая его.

— Ах да, последнее, что я хотел тебе показать. Смотри.

Он потянулся куда-то под стол и извлёк небольшой стальной шарик. Тот тускло блестел в мягком свете гостиной, ничем не примечательный на первый взгляд — гладкая полированная поверхность, едва заметная кнопка сбоку. Никаких украшений, никаких надписей.

— Это шарик, — сказал Аркадий, покрутив его в пальцах. — Ну, выглядит как обычный шарик. Это, по сути, коммуникатор. Особая вещь, которую я использую для того, чтобы передавать сообщения. Удобно, дёшево и сердито. Гномы делают, кстати, они вообще всё делают. 

Он усмехнулся, взвешивая шарик на ладони.

— И тут у меня есть интересное сообщение для тебя. Угадай от кого?

Кокабиэль нахмурился, не понимая.

— Именно, от твоего старого знакомого. Я про Хайдзо, если что. Он передаёт тебе привет.

Сердце Кокабиэля — там, где оно билось, тихо и ровно — вдруг пропустило удар. Хайдзо. Первородный смерти. Его учитель. Тот, кто научил его пустоте, кто заставил его упасть, чтобы подняться. И кто, как Кокабиэль думал, остался где-то далеко, в Стране Кровавого Контракта, занятый своими делами.

— Лови, — сказал Аркадий и швырнул шарик.

Кокабиэль, не думая, ловким движением поймал его. Металл оказался тёплым — то ли от рук Аркадия, то ли от какого-то внутреннего механизма. Он сжал шарик в пальцах, рассматривая его почти с благоговением. Простая вещь. Но внутри неё — голос человека, который изменил его жизнь.

— А как он работает? — спросил Кокабиэль, не сводя глаз с шарика.

— Всё легко, — ответил Аркадий, поднимаясь из-за стола. — Нажимаешь кнопочку — и слышишь запись. Всё просто.

Он потянулся, хрустнув шеей.

— Ну, можешь сейчас не слушать, можешь и в комнате — мне разницы нет. Он просто попросил передать это тебе. Не знаю, зачем.

Он сделал паузу, склонив голову набок.

— В любом случае я наелся, отдохнул, а теперь пойду поработаю. Вечерние коммуникации города — это момент ответственный. Мы переходим на вторичный режим, знаешь ли, для того, чтобы не нагружать систему весь день.

Он направился к выходу, на ходу поправляя воротник рубашки.

— Ну, удачи. Отоспись там. Завтра у тебя очередные занятия с Морелем. Я пошёл.

Дверь за ним закрылась, и Кокабиэль остался один.

Шарик лежал на его ладони, невесомый, но такой важный. Кокабиэль вышел в коридор, прошёл до своей комнаты, не встречая ни души — стража, видимо, знала, что ему не нужны провожатые. В комнате было тихо, только светильник у кровати горел ровным, приглушённым светом.

Он сел на кровать, всё ещё держа в руке этот небольшой стальной шарик.

Вращал его в пальцах, осматривая. Гладкая поверхность, едва заметные швы, маленькая кнопка, утопленная в металл. Ничего особенного. И в то же время — целый мир. Голос Хайдзо. Человека, который научил его быть пустым. Который заставил его страдать, чтобы он стал сильнее. Который убивал его — и возвращал к жизни.

Кокабиэль нажал на кнопку.

Шарик тихонько зашипел, засветился изнутри тусклым, голубоватым светом, а потом — голос. Старый, добрый, озорной голос Хайдзо. Тот самый, с безумной усмешкой и вечной насмешкой, которая, как знал Кокабиэль, скрывала нечто большее.

— Привет, Кокабиэль. Давненько ты меня не слышал, да?

Кокабиэль замер. Внутри него, где-то в груди, разлилось тепло — не от нитей, не от магии, а от чего-то более простого. От памяти. От того, что прошлое всё ещё было с ним.

— Ну, в любом случае, надеюсь, у тебя всё хорошо. Я связался с Аркадием. Ты бы знал, как он был шокирован — то, что я не помер. — В голосе Хайдзо слышалась довольная, почти детская радость. — В любом случае. Как у тебя дела? Что произошло? Мне всё интересно. Надеюсь, ты расскажешь мне, когда мы встретимся.

Шипение прекратилось. Свет в шарике погас. Голос умолк.

Кокабиэль сидел, сжимая шарик в руке. В комнате было тихо — только где-то за стеной гудели механизмы, да ветер завывал за окном, которого на самом деле не было. Где-то далеко, внизу, жила Аркадия. А здесь, наверху, в этой маленькой комнате, он вдруг почувствовал себя не одиноким.

Хайдзо помнил о нём. Скучал. Ждал.

Кокабиэль переложил шарик на тумбочку, рядом с Сору. Меч молчал, но Кокабиэль чувствовал его присутствие — спокойное, уверенное. Как будто Сору тоже знал, что они не одни.

— Скоро, — прошептал Кокабиэль. — Я скоро вернусь.

Он лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. В голове кружились обрывки мыслей — о материи, о тренировках, о Мореле, о Хайдзо. О том, как когда-то, в Стране Кровавого Контракта, он учился падать, чтобы подняться. И о том, как теперь, здесь, в Аркадии, он учился создавать.

Путь был долгим. Но он шёл по нему. И рано или поздно — дойдёт.

Сон пришёл быстро, как и всегда в последние дни. Спокойный, без сновидений. Только покой и тишина.

Завтра предстоял новый день. Новые занятия. Новые открытия.

И где-то там, далеко-далеко, его ждал Хайдзо. С насмешливой улыбкой и бокалом сакэ.

— До встречи, учитель, — прошептал Кокабиэль, проваливаясь в сон.

Шарик на тумбочке мерцал слабым, голубоватым светом, как маяк, напоминающий о том, что он не один. И что когда-нибудь — обязательно — они увидятся снова.