Сталь текущая в лету

Три недели пролетели незаметно. Дни в Треугольнике слились в череду подъёмов, тренировок и коротких часов сна — но теперь Кокабиэль не чувствовал усталости. Он чувствовал голод. Не тот, что утоляют мясом и виски, а другой — голод понимания, который с каждым новым открытием становился только острее.

Материя.

Первая из пяти нитей.

Она перестала быть для него абстракцией, чем-то, что существует лишь в объяснениях Мореля или в золотистом свечении ладони Аркадия. Теперь он ощущал её постоянно — не только во время медитаций, но и когда просто шёл по коридору, когда касался перил, когда смотрел на город за стеклом. Везде. Во всём. Камень под ногами, металл в стенах, воздух, который он вдыхал, — всё это было материей, сплетённой из бесчисленных частиц, и каждая из них теперь отзывалась на его присутствие.

Он научился различать слои. Внешнюю форму — ту, что видят глаза, — и внутреннюю структуру, скрытую от обычного взгляда. Морель называл это «внутренними компонентами»: тем, из чего состоит вещь до того, как стать собой. Кокабиэль больше не просто смотрел на предмет — он чувствовал его изнутри, видел переплетение частиц, их вес, их сцепление, их готовность подчиниться.

Изменять форму стало проще. Не легко — Морель каждый раз напоминал, что до уровня Аркадия ему ещё десятилетия, если не века, — но уже не требовалось того запредельного напряжения, как в первые дни. Камень на столике послушно менял цвет, когда Кокабиэль проводил над ним ладонью. Кусок металла, который Морель приносил для упражнений, вытягивался в тонкую проволоку, скручивался в спираль, снова сжимался в шар. Это не было магией в привычном понимании — скорее диалогом. Ты просишь, материя отвечает. Ты давишь — она ломается. Ты направляешь — она течёт.

— Вы перестали бороться с ней, — заметил Морель как-то на исходе второй недели, наблюдая, как Кокабиэль превращает бесформенный слиток в идеально ровный куб. — Это главный рубеж. Тот, кто борется с материей, всегда проигрывает. Тот, кто с ней сотрудничает, — создаёт.

Кокабиэль запомнил эти слова. Как и всё, чему учил его автоматон.

До уровня Аркадия или Мореля было, конечно, далеко. Он понимал это трезво. То, что для них было естественным движением мысли, для него всё ещё требовало сосредоточения, времени, внутренней тишины. Но фундамент был заложен — прочный, как стальные балки Треугольника. Он знал структуру. Знал суть. Знал, как с ней обходиться. И это было главное.

Теперь он стоял в командной панели. Огромный круговой пульт мерцал сотнями огней, вентили тихо шипели, где-то в глубине здания перестраивались магистрали. За панорамным стеклом разгорался закат — оранжевый, с багровыми прожилками, окрашивающий дымы Аркадии в цвета крови и ржавчины.

Аркадий сидел в своём кресле, но не работал. Он откинулся на спинку, закинул руки за голову и смотрел на Кокабиэля с той самой улыбкой — хитрой, чуть насмешливой, но при этом почти отеческой. В его тёмных, как угольные пласты, глазах плясали закатные искры.

— Ты молодец, — произнёс он, и его басистый голос, обычно громыхающий как паровой молот, сейчас звучал мягко, почти тепло. — Знаешь, так быстро нить мироздания освоить — это надо ещё уметь. Я видел многих, кто пытался. Некоторые тратили годы только на то, чтобы почувствовать материю. А ты за три недели научился её менять. Пусть по мелочи, но всё же.

Он усмехнулся, взял со столика бокал с виски, покрутил янтарную жидкость, но пить не стал — просто держал, глядя на закат.

— Морель говорит, ты схватываешь на лету. Это редкость. Обычно люди... ну, или не-совсем-люди... тупят. Боятся. Перегорают. А ты — нет.

Он перевёл взгляд обратно на Кокабиэля и вдруг стал серьёзнее. Улыбка не исчезла, но в ней появилось что-то иное — не просто довольство, а интерес. Глубокий, оценивающий интерес творца, который видит в ком-то не просто ученика, а будущего равного.

— Ну, в любом случае, — сказал Аркадий, подаваясь вперёд и складывая руки на коленях, — я хочу спросить. Что ты будешь делать после того, как уедешь из Аркадии? У тебя же есть какой-то план? Или ты просто идёшь вперёд, пока не упрёшься в стену?

Он усмехнулся, но глаза оставались внимательными, изучающими.

— Мне интересно. Правда.

Кокабиэль молчал несколько секунд. Закат за окном догорал, и в багровых отсветах его белые волосы казались объятыми пламенем. Он перевёл взгляд с пульта на город, с города — на Аркадия.

— Я буду искать своих, — ответил он наконец. Голос его, как всегда, был тихим, но в нём звучала та же уверенность, что и в тот день, когда он пересёк границу Аркадии. — Брата и сестру. Архангелов. Они где-то на этом континенте, разбросаны после падения Овердайна. Я чувствую — они живы. И я найду их.

Он помолчал.

— А потом — Вельзевул. Мне нужно узнать, как победить его. К сказал, что нужен свет. Я не знаю, что это за свет и где его искать. Но я найду. Рано или поздно.

Аркадий слушал, не перебивая. Когда Кокабиэль замолчал, первородный откинулся в кресле, задумчиво кивнул.

— Свет, значит... — пробормотал он. — Авита, наверное, знает. Она же жизнь. Жизнь и есть свет, если подумать. Но к ней просто так не попадёшь. Она... своеобразная.

Он усмехнулся, встряхнул головой, будто отгоняя воспоминание.

— Ладно. Это твой путь, не мой. Я своё дело сделал: научил, что смог, показал, что мог. Дальше — сам. Но если что — ты знаешь, где меня найти.

Он поднял бокал, салютуя.

— За твои поиски, Кокабиэль. Пусть они приведут тебя туда, куда нужно.

И выпил.

Кокабиэль кивнул — коротко, почти незаметно. Но в его золотых глазах, отражающих пламя заката, горела упрямая, несгибаемая воля.

Завтра он покинет Аркадию.

А сегодня — ещё одна ночь на вершине стального мира, который на три недели стал ему домом.

Кокабиэль вернулся в свою комнату — ту самую, в южном крыле, что на три недели стала ему чем-то вроде дома. Он уже привык к её тишине, к мягкому свету ламп, к мерному гулу города за стенами, который здесь, на высоте, звучал приглушённо, почти убаюкивающе.

Он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Выдохнул.

Завтра — в путь. Снова дорога, снова неизвестность. Но теперь у него было то, чего не было раньше: нить материи, послушная его воле; меч, насытившийся душами; и уверенность, что он идёт в правильном направлении.

Только он оттолкнулся от двери, собираясь лечь, как раздался стук. Тяжёлый, уверенный — так мог стучать только один человек в этом здании.

Кокабиэль открыл.

За дверью стоял Аркадий. Не в своём обычном рабочем плаще, а в чём-то более домашнем — свободной рубахе с закатанными рукавами, открывающей могучие, покрытые шрамами и ожогами руки. В одной руке он держал два бокала, в другой — початую бутылку виски. Выглядел он непривычно: не как первородный бог, управляющий целым городом, а как старый кузнец, заглянувший к ученику перед дальней дорогой.

— Слушай-ка, Кокабиэль, — начал он, проходя в комнату без приглашения и ставя бокалы на столик. — Я, конечно, понимаю: ты скоро уйдёшь. Дела у тебя, поиски там, всё такое. Это правильно. Это по-мужски.

Он плеснул виски в оба бокала, один протянул Кокабиэлю, второй взял сам. Сел в кресло — то самое, в котором Кокабиэль провёл немало вечеров, изучая записи отца.

— Но ты бы сходил, проведал всех, — продолжил он, глядя не на Кокабиэля, а куда-то в окно, где ночная Аркадия мерцала тысячами огней. — Я про Джошуа. Про Бирна. Прошёлся бы по городу напоследок. Знаешь, оставил бы приятные воспоминания.

Он сделал глоток, помолчал.

— А я, знаешь, в свою очередь… помочь хочу. Понимаешь, ты парень толковый. Такие, как ты, на дороге не валяются. Поэтому я поищу что-нибудь о твоих братьях-архангелах. — Он наконец повернулся и посмотрел на Кокабиэля. — И об этом, как ты мне рассказывал, Вельзе… — он нахмурился, вспоминая, — Вельзевуле. Демон твой первородный.

Он снова отхлебнул виски.

— Не знаю, найду ли я что-нибудь, но постараюсь. Братья и сёстры — они, по-моему, архангелы? Я так предполагаю, что они похожи на ангелов. Ну, как ты. Беловолосые, золотоглазые… или у них по-другому? Неважно. Поищем. А Вельзи твой… — он усмехнулся, впервые услышав это имя от самого Кокабиэля несколько недель назад и теперь повторяя его с особым смаком, — с этим сложнее. Первородный демон — не та фигура, о которой легко найти информацию. Но я постараюсь.

Он поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу.

— А ты пока что сходи, да простись со всеми. Пока время-то есть. Завтра — в путь, а сегодня… сегодня просто будь человеком. Ну, или ангелом. Как тебе удобнее.

Он хлопнул Кокабиэля по плечу — тяжело, но без обычной своей сокрушительной силы — и направился к двери.

Кокабиэль смотрел ему вслед. В этом огромном, грубоватом божестве, которое сначала вышвырнуло его с балкона, а потом три недели учило, он увидел нечто, чего не ожидал. Заботу. Не показную, не ради выгоды — настоящую.

— Аркадий, — окликнул он.

Первородный обернулся.

— Спасибо тебе за это. Пожалуй, схожу сначала к Бирну. Посмотрю, как у него там дела, да в путь отправлюсь. Потом, наверное, к Джошуа.

Он помолчал, подбирая слова — трудные, непривычные, те, что он не произносил уже очень давно.

— Спасибо тебе за то, что помогаешь мне. Пускай и так, но ты не отверг меня и не послал. А помог. Да, путём изгибов и всякого такого… сначала ты меня скинул с крыши, — уголок его губ дрогнул в подобии усмешки, — но всё же спасибо.

Аркадий замер на мгновение. А потом расхохотался — тем самым громоподобным смехом, от которого, казалось, стёкла в Треугольнике едва заметно дрожали.

— Скинул с крыши! — повторил он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ну, парень, ты умеешь напомнить. Ладно, проехали. Иди к своим. А я — работать. К утру, может, что и раскопаю.

Он вышел, и дверь бесшумно закрылась за ним.

Кокабиэль остался один. Бокал с виски всё ещё стоял на столике — нетронутый. Он взял его, посмотрел на янтарную жидкость, в которой отражались огни города. Потом отставил в сторону.

Завтра — в путь. Но прежде — прощание. Бирн. Джошуа. Город, который из чуждого и враждебного стал чем-то большим.

Он надел пальто, проверил Сору во внутреннем кармане, поправил шляпу и вышел в коридор. Впереди ждала ночная Аркадия. Живая, дышащая, готовая принять его в последний раз перед дальней дорогой.

На душе было спокойно.

Кокабиэль спустился с вершины Треугольника в город — не через подземные лабиринты, как в первый раз, а открыто, через парадный подъёмник, которым пользовались лишь избранные. Стража у выхода, узнав его, молча расступилась. За эти три недели беловолосый чужак в тёмном пальто перестал быть для них угрозой — теперь он был гостем самого Аркадия, а это значило больше, чем любые пропуска.

Город встретил его привычным гулом.

Ночная Аркадия кипела жизнью. Она блистала в своей красоте — суровой, индустриальной, непривычной для глаза, выросшего среди небесных замков, но оттого не менее завораживающей. Тысячи огней горели в окнах домов, отражались в мокрых от пара мостовых, дробились в стёклах витрин. Паровые трамваи с лязгом неслись по эстакадам, высекая искры из проводов; где-то вдалеке, в Нижних Форжах, мерно били паровые молоты — этот звук стал для Кокабиэля уже привычным, почти родным.

Запах машинного масла пробирал прямо до костей — густой, маслянистый, смешанный с угольной гарью и чем-то сладковатым, что тянуло из открытых дверей пекарен. 

По улицам бегали люди — рабочие в засаленных комбинезонах спешили домой после смены, разносчики газет выкрикивали заголовки вечерних выпусков, парочки прогуливались под светом газовых фонарей. Жизнь. Повсюду жизнь, грубая и настоящая.

Этот волнительный момент чувствовался прямо в душе. Не тревога — скорее предвкушение. Он покидал этот город, но не бежал из него. Он уходил вперёд, зная, что оставляет здесь не врагов — а тех, кто, возможно, будет его ждать.

Он шёл по улицам, прокладывая путь к верхним балконам — тем самым, куда его когда-то привёл Джошуа. Именно там, среди престижных мастерских и цехов, располагалась кузница Бирна. «Кузница великанов». С каждым шагом звуки города менялись: деловой гул центральных проспектов сменялся тяжёлым, ритмичным лязгом металла — здесь, наверху, работа не прекращалась даже ночью.

За минут сорок он добрался до места.

Массивная вывеска «Кузница великанов» тускло мерцала в свете ламп. Кокабиэль толкнул дверь и вошёл.

В цехах кипела жизнь похлеще, чем на улицах города. Искры летели отовсюду — от сварочных аппаратов, от пневматических прессов, от молотов, обрушивающихся на раскалённые болванки. Везде были звуки работы: удары молота — тяжёлые, ритмичные; кряхтение старых гномов, которые, обливаясь пóтом, орали друг на друга, перекрикивая шум; звон металла, падающего на металл; шипение пара, вырывающегося из клапанов. Воздух был горячим, густым, пропитанным запахом окалины и расплавленной стали.

Никто не обратил на него внимания — каждый был занят своим делом. Кокабиэль прошёл мимо рядов заготовок, мимо огромного резервуара с золотистым «оживителем», всё так же пульсирующим и переливающимся, мимо новеньких автоматонов, застывших в ожидании запуска. Он помнил, как смотрел на всё это в первый раз — с удивлением, почти детским. Теперь этот цех казался ему почти знакомым. Почти своим.

Он поднялся к кабинету Бирна. Постучал.

Изнутри донёсся знакомый, ворчливый голос — точно такой же, как в их первую встречу:

— Эй! По башке себе постучи, идиот! Если занят — значит занят! Кого там черти принесли в ночную смену?!

Кокабиэль усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ — и просто открыл дверь.

Бирн сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным чертежами и деталями. Его огромная фигура, как всегда, возвышалась над столом, а седая борода, заплетённая в косицы, касалась бумаг. Он поднял голову, готовый обрушить на незваного гостя новую порцию ворчания, но, увидев беловолосого, замер.

— А! Кокабиэль, так это ты! — его бронзовые глаза вспыхнули узнаванием, и широкая, почти детская улыбка расползлась по морщинистому лицу. — Давненько, давненько! Где ты пропадал-то, ё-моё? Я уж думал, Аркадий тебя в какую-нибудь свою машину переплавил! Или ты там, наверху, в своих этих… нитях запутался?

Он хохотнул, хлопнул ладонью по столу, и стопка чертежей угрожающе покачнулась.

— Ну, проходи, садись. Чего хотел-то? — Бирн откинулся в кресле, скрестил могучие руки на груди и уставился на Кокабиэля с той особенной, цепкой внимательностью, которая выдавала в нём не просто кузнеца, а мастера, привыкшего видеть детали, невидимые другим.

Кокабиэль прошёл и сел в то же кресло, в котором сидел в их первую встречу. Оно было таким же массивным и прочным, как всё, что делал Бирн.

— Я попрощаться зайти хотел, — сказал он спокойно. — Завтра уезжаю из Аркадии.

Бирн нахмурился. Его кустистые брови сошлись на переносице, и на миг он стал похож не на старого ворчливого кузнеца, а на того, кем был на самом деле — гнома, прожившего столетия и повидавшего многое.

— О как! — протянул он, и в его голосе послышалась искренняя, неподдельная досада. — Это что ж такого случилось-то, что ты покидаешь этот прекрасный город? Только-только настойку мою распробовал! И меч у тебя — красавец, я ж его так и не рассмотрел толком…

Кокабиэль покачал головой.

— Я здесь был по делам. И они… не закончены. — Он помолчал, глядя на огонь в жаровне, что потрескивал в углу кабинета. — Я должен найти своих близких. Не знаю, сколько на это уйдёт времени. Может, месяцы. Может, годы. Но мне это нужно.

Бирн слушал, не перебивая. Его бронзовые глаза, всё ещё цепкие и живые, изучали лицо Кокабиэля так же, как когда-то изучали новый, неизвестный металл — с интересом, с уважением, с пониманием того, что перед ним нечто редкое.

— Понимаю, — сказал он наконец, и в его голосе не было обычной ворчливости. Только тепло. — Семья — это важно. Я своих уже давно потерял. Все там, в глубинах… — Он махнул рукой, будто отгоняя воспоминание. — Ладно! Не будем о грустном.

Он резко подался вперёд, и его лицо снова осветилось хитрой, почти мальчишеской улыбкой.

— Может, выпьем напоследок? А? У меня тут как раз новую партию настойки выгнали. Крепкая, зараза! Но для такого случая — самое то. Проводы, так сказать.

Кокабиэль кивнул — коротко, но с благодарностью.

— Можно.

Бирн уже копошился под столом, извлекая оттуда знакомую пузатую бутыль и две латунные стопки.

— Вот, держи, — он плеснул янтарной жидкости в обе, одну пододвинул Кокабиэлю. — За тебя, беловолосый. За то, чтобы ты нашёл своих. И чтобы вернулся когда-нибудь. У меня тут, знаешь ли, не так много людей, с которыми можно выпить нормально. Джошуа — тот вообще только по праздникам заходит. А ты — ничего, ты стоящий.

Кокабиэль взял стопку. Вдохнул знакомый терпкий, травяной аромат. Вспомнил их первую встречу, когда эта настойка обожгла ему горло и пробудила воспоминания о доме. Тогда он был чужаком. Теперь — почти своим.

— Спасибо, Бирн, — сказал он тихо.

Они выпили. Настойка прокатилась по горлу горячей волной, и в кабинете, наполненном запахом металла и старых чертежей, на миг стало очень тихо.

— Ну, — Бирн крякнул, вытирая рот, — бывай, парень. И помни: если что понадобится — ты знаешь, где меня найти. И этому твоему Гинтоки передай, что я его всё ещё уважаю. Хотя он, поди, и бороду-то мою не помнит.

Кокабиэль поднялся, поправил пальто.

— Передам, — сказал он.

И, бросив последний взгляд на старого гнома, вышел из кабинета.

Впереди был ещё один визит. Последний перед дорогой. Джошуа. Друг.

Он вышел из кузницы Бирна в ночную Аркадию. Дверь за ним закрылась, отсекая лязг молотов и шипение пара. На мгновение тишина показалась оглушительной — после гула цехов, после громового голоса старого гнома, после звона латунных стопок.

Кокабиэль спустился с верхних балконов. Лестница вилась меж стальных опор и кирпичных стен, петляла, уводя всё ниже, туда, где город терял свой лоск и становился самим собой — грубым, тёмным, живым. Запах машинного масла мешался с запахом жареного мяса из уличных лавок. Где-то играла шарманка, и её дребезжащая мелодия эхом разносилась по переулкам.

Он прошёл к центру города. Не к тому парадному центру, где сверкал огнями Треугольник, а к другому — скрытому, подпольному, где власть измерялась не патентами и чертежами, а информацией и силой. Именно там дежурили люди Джошуа. «Вороны».

Они скрывались в переулках — не прятались, а именно скрывались, как и подобает тем, кто привык видеть всё, оставаясь незамеченными. Тёмные пальто, надвинутые на глаза шляпы, руки в карманах, где лежало нечто более весомое, чем монеты. Но когда Кокабиэль приблизился, они узнали его.

Один — молодой, с грубым шрамом через левый глаз, — коротко кивнул. Второй — постарше, с сединой на висках и цепким, как у самого Джошуа, взглядом — молча отступил в сторону, освобождая проход к неприметной двери в стене. Той самой, за которой начинался спуск в подземелье.

Они знали, кто он. Знали, к кому он идёт. И знали, что такой человек не нуждается в провожатых. Только в уважении.

Кокабиэль без проблем пробрался в логово «Воронов». Спустился по знакомой лестнице, миновал технический коридор, где всё так же шипели паропроводы, и вошёл в главный зал.

Здесь кипела жизнь. Подпольные дела были всё так же на высоте: курьеры сновали с пакетами, доставщики сверялись с накладными, просто головорезы или же работники — все были заняты своими делами. Кто-то чистил оружие, разложив автомат на промасленной тряпке. Кто-то спорил над картой города, тыча пальцем в перекрёстки. Кто-то пил кофе, устало привалившись к стене. И все, кто видел Кокабиэля, просто в уважение кивали ему головой, отдавая должное. Не кланялись, не лебезили — «Вороны» не из тех, кто кланяется. Но в этих скупых, мужских кивках было больше признания, чем в самых пышных приветствиях.

Они знали, кто он. Знали, что он из себя представляет. Невероятный человек, который вместе с их боссом вырезал целое логово «Добытчиков». Который швырнул главаря через всю комнату и вмял в стену. Который говорил с первородным богом на равных. Такое не забывается.

Так он дошёл до кабинета Джошуа. Дверь была всё та же — массивная, дубовая, с латунной ручкой, отполированной до блеска. Кокабиэль постучал.

Джошуа не ответил.

Кокабиэль знал: если Джошуа не отвечает, значит, он не против, чтобы кто-то вошёл. Это было частью их негласного устава — если босс не хочет никого видеть, он просто запирает дверь. Если дверь не заперта — входи.

Он открыл дверь.

Джошуа сидел, откинувшись за столом. Ноги, как обычно, покоились на краю столешницы, в одной руке дымилась сигара, вторая — лениво перебирала какие-то бумаги. Он легко покуривал, пуская дым к потолку, и смотрел куда-то вверх, туда, где под сводом мерцала газовая лампа. Лицо его было расслабленным, почти безмятежным — редкое зрелище для человека, который привык всегда быть настороже.

Он опустил взгляд и увидел Кокабиэля.

— Хм, — Джошуа не спеша выдохнул облако дыма, и в этом «хм» было всё: и узнавание, и лёгкая насмешка, и та особенная, мужская теплота, которую он никогда не выказывал словами. — Так ты закончил, я посмотрю.

Он убрал ноги со стола, выпрямился в кресле, стряхнул пепел в массивную стеклянную пепельницу — ту самую, что стояла здесь с первого дня.

— Ну что, и как всё прошло? — язвительно спросил Джошуа, и в его глазах цвета старой ржавчины заплясали знакомые искорки. Он явно ждал подробностей — какой-нибудь истории о том, как Аркадий гонял Кокабиэля по всему Треугольнику.

Кокабиэль прошёл в кабинет, остановился у края стола. Положил руку на спинку стула, но садиться не стал.

— Неплохо, — ответил он ровно. Пауза. — Но я здесь по другому вопросу, Джошуа.

Гангстер чуть прищурился, уловив перемену в его тоне. Шутливое настроение не исчезло, но отступило на второй план, уступая место вниманию. Он отложил сигару на край пепельницы, сцепил пальцы в замок и посмотрел на Кокабиэля уже серьёзнее.

— По другому, значит, — медленно произнёс он. — Ну, я слушаю. Что за вопрос?

— Я пришёл сказать, что уезжаю из Аркадии, — произнёс Кокабиэль.

Слова упали в тишину кабинета, тяжёлые и окончательные. Не было в них ни сожаления, ни неловкости — только спокойная констатация факта, к которому оба были готовы.

Он помолчал.

— Ты знал, что это настанет. Думаю, ты просто ждал, когда я приду и скажу это.

Джошуа посмотрел на него. Не сразу — сначала отвёл взгляд к окну, которого в его подземном кабинете, конечно, не было, только глухая кирпичная стена. Но он смотрел в неё так, будто видел там что-то, понятное лишь ему одному. В тусклом свете газовой лампы его лицо, обычно скрытое за маской циничного спокойствия, вдруг проявило то, что он редко кому показывал.

Небольшая грусть. Тёплая, почти незаметная. И осознавание — глубокое, спокойное, как вода в старом колодце.

— Да, — ответил он наконец, и его голос, всегда язвительный и острый, сейчас звучал мягче. — Понимал. С самого начала понимал.

Он медленно затушил сигару в пепельнице — не резко, не раздражённо, а почти заботливо, будто ставил точку в долгом, важном разговоре.

— Ну, в любом случае, этот момент должен был настать. Не сейчас, так, может, через месяц или через два. — Он пожал плечами, возвращая себе привычную лёгкость, но глаза оставались серьёзными. — Ты не из тех, кто сидит на месте. Я это понял ещё тогда, когда ты вышел из тени и не испугался автоматной очереди.

Он откинулся в кресле, взял со стола незажжённую сигару, повертел в пальцах. Зажигать не стал — просто держал.

— Куда отправишься, уже задумался? Континент большой, и твои поиски могут завести тебя куда угодно. Тут тебе не Страна Кровавого Контракта — тут десятки государств, и в каждом свои порядки, свои боги, свои безумцы. Так что… есть план?

Кокабиэль опустился на стул напротив — тот самый, где просидел столько вечеров за картами и разговорами. Положил ладони на колени, сплёл пальцы.

— Пока что ещё не думал. Аркадий сказал, что поищет информацию о моих братьях и… Вельзи. — Он запнулся на этом имени, но продолжил ровно: — Может быть, тогда я смогу хоть что-то сделать. А пока что я просто подожду. Ну, а если он ничего не найдёт…

Кокабиэль пожал плечами — не равнодушно, а с той спокойной решимостью, с которой принимают неизбежное.

— Тогда отправлюсь дальше. Могу предположить, что к другому первородному. К Авите.

Джошуа оживился. Его глаза сверкнули знакомым, почти мальчишеским любопытством, и на губах заиграла та самая усмешка, которая всегда появлялась, когда речь заходила о чём-то интересном.

— О как! — протянул он, подаваясь вперёд. — Авита, говоришь? Интересно, интересно.

Он откинулся обратно, но теперь в его позе не было расслабленности — только живой, цепкий интерес.

— Авита… Говорят, она сущая красавица. Ну, я, конечно, сам не видел, врать не буду. Но слухи ходят — мол, краше неё только сама жизнь. И стерва — ой! — он усмехнулся и закатил глаза. — Ты уж поосторожнее с ней. Говорят, тех, кто ей не нравится, она… ну, в общем, лучше ей нравиться.

Кокабиэль чуть наклонил голову, и в его золотых глазах мелькнуло подобие усмешки.

— Постараюсь.

— Да уж, постарайся. — Джошуа хлопнул ладонью по подлокотнику и вдруг посерьёзнел. — Ну что ж. Давай хоть поболтаем чуть-чуть перед твоим отъездом. А то что же уж ты — раз, пришёл, сказал: «Я уезжаю», и всё? Нет уж, так не пойдёт.

Он отложил сигару, сцепил пальцы в замок и посмотрел на Кокабиэля в упор.

— Ты скажешь, что научился делать? Неспроста же ты почти месяц просидел в этом… Треугольнике. — Он усмехнулся, но тут же поправился: — Подожди, какой месяц? Даже больше. На моих глазах ты превратился из парня, который падает с неба и втыкает меч в стену, в того, кто сидит в гостях у самого Аркадия и учится у него. Это, знаешь ли, не каждому дано.

Он жестом указал на стул — хотя Кокабиэль и так сидел, — и понизил голос до доверительного:

— Давай. Садись удобнее. Поболтаем по душам. Хотя бы в последний раз перед твоим отъездом. Тем более, — он усмехнулся, и в этой усмешке была вся их совместная история: от подозрительных взглядов до доверия, оплаченного кровью, — я больше никого не знаю, кто понимал бы в этих ваших «нитях мироздания». Так что рассказывай. Что ты теперь можешь? И главное — зачем тебе это?

Кокабиэль откинулся в кресле, чувствуя, как напряжение последних дней — нет, недель — понемногу отпускает. Джошуа умел создавать эту особую атмосферу: не допрос, не отчёт, а просто разговор. Разговор двух людей, которые прошли вместе через достаточно, чтобы не врать друг другу.

— Что я могу? — переспросил он тихо. — Пока что — немного. Но достаточно, чтобы понять, сколько ещё впереди. Материя… это первая нить. Я научился менять её структуру. Не создавать из ничего, а преобразовывать то, что уже есть. Этого мало для битвы с первородным демоном. Но для начала… достаточно.

Джошуа слушал, не перебивая, и в его глазах — впервые за весь разговор — не было ни иронии, ни насмешки. Только уважение.

— Достаточно, значит, — повторил он задумчиво. — Ну, лиха беда начало. Давай-ка я налью нам по чуть-чуть, и ты расскажешь подробнее. Времени у нас — вся ночь.

Он полез в ящик стола за бутылкой — той самой, что была открыта в вечер их знакомства. За окном (которого не было) ночная Аркадия жила своей жизнью, а здесь, в подземном кабинете, два человека, которых свела война, готовились к прощанию.

Не навсегда. Но надолго.

Вечер и ночь прошли на ура. Жаркие разговоры, веселье — одним словом, они наслаждались моментом так, как умеют только те, кто редко позволяет себе расслабиться. Они обсуждали всё подряд: старые битвы и новые планы, странности этого мира и его обитателей, оружие и выпивку, женщин и богов. Джошуа травил байки о своих «Воронах», о том, как однажды по ошибке угнал не тот паровой трамвай и едва не влетел в патруль автоматонов; Кокабиэль, непривычно размякший от хорошего настроения и ещё более хорошего виски, даже рассказал пару историй из своего прошлого — без имён и деталей, но достаточно, чтобы Джошуа присвистнул и налил ещё по одной.

Им было весело от всего. Не потому, что происходило что-то смешное, а потому, что впервые за долгое время они оба могли просто сидеть, пить и говорить, не оглядываясь на завтрашний день.

Но каждому веселью приходит конец.

Время уже было близко к утру. Где-то там, наверху, над бетонными перекрытиями и стальными балками, ночная Аркадия уступала место предрассветным сумеркам. В кабинете Джошуа воздух стал густым и тяжёлым — не только от табачного дыма, но и от выпитого алкоголя, который за долгие часы разговоров незаметно перетёк из «по чуть-чуть» в полноценное возлияние.

Кокабиэль встал. Голова после литров выпитого алкоголя была слегка ошарашенной — не больной, но ощутимо тяжёлой, будто налитой свинцом. Он опёрся рукой о спинку стула, выждал мгновение, пока мир перестанет покачиваться, и посмотрел на Джошуа.

— Что ж, — проговорил он, и язык слушался чуть хуже обычного, но голос оставался твёрдым. — Надеюсь, мы когда-нибудь ещё встретимся, Джошуа. Но в следующий раз… давай разбавим наш весёлый разговор чуть менее большим количеством алкоголя.

Джошуа усмехнулся, не вставая. Он сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и его глаза цвета старой ржавчины слегка поблёскивали — то ли от выпитого, то ли от чего-то ещё.

— Договорились, — ответил он. — В следующий раз — чай. Крепкий. С мёдом. Как старики.

Пауза. Короткая, но наполненная тем, что не требовало слов.

— Мне пора идти, — сказал Кокабиэль. — К Аркадию. Узнаю у него, что он нарыл, да отправлюсь в путь.

— Ага, — Джошуа кивнул, наконец поднимаясь. Он обошёл стол, встал напротив — не близко, не фамильярно, но достаточно, чтобы чувствовалось: это не деловая встреча. — Давай там. Не забывай про меня. А то я сам тебя найду.

Он хлопнул Кокабиэля по плечу — легко, почти невесомо, но в этом жесте было больше тепла, чем в самых долгих прощаниях.

— Всё, иди, — добавил он чуть тише. — А иначе я тебя отпустить не смогу.

Кокабиэль встретил его взгляд. Кивнул.

— Удачи, Джошуа.

И вышел, не оборачиваясь.

Коридоры логова «Воронов» встретили его тишиной — даже подпольная жизнь затихает перед рассветом. Он миновал знакомые переходы, поднялся по лестнице, вышел через ту же неприметную дверь в переулке. Стражники — уже другие, утренней смены, — молча кивнули ему, так же, как и предыдущие.

Он поднялся на поверхность. Город просыпался: первые трамваи уже гремели по эстакадам, трубы заводов выбрасывали в серое небо густые клубы пара, и в воздухе, всё ещё пропитанном запахом масла и угля, появилась та особая утренняя свежесть, какая бывает только в Аркадии — свежесть, смешанная с гарью.

Кокабиэль двинулся в сторону Треугольника. Шёл быстро, но не спешил — ровным, размеренным шагом человека, который знает свой путь. Прохожие попадались редко: в основном рабочие, бредущие к утренней смене, да пара патрульных автоматонов, что проводили его равнодушными синими взглядами. Один из них — Кокабиэль мог бы поклясться — едва заметно склонил голову, будто узнавая.

Он подошёл прямо вплотную к основанию Треугольника. Исполинское здание из стали и стекла нависало над ним, уходя шпилем в низкие облака. Стража у входа — двое в синих мундирах и двое автоматонов по бокам — без каких-либо примечаний расступилась. Они знали его. Знали, что он — гость самого Аркадия, и этого было достаточно.

Он вошёл в атриум — тот самый, где когда-то впервые ступил на подъёмную платформу. Сейчас она ждала его, круглая, из матового металла, уже мягко мерцающая синими огнями по краю. Кокабиэль шагнул на неё, и платформа бесшумно поплыла вверх, сквозь ярусы Треугольника, мимо прозрачных труб со светящейся жидкостью, мимо тихо гудящих механизмов, мимо этажей, о существовании которых он даже не догадывался.

Она остановилась. Кокабиэль вышел.

Комната управления городом встретила его привычным мерцанием индикаторов и низким, убаюкивающим гулом. Круговой пульт — тот самый, откуда Аркадий управлял всей Аркадией, — сиял сотнями огней, но сейчас большая часть тумблеров и рычагов находилась в положении покоя. Город работал, но не требовал немедленного вмешательства.

Аркадий сидел за пультом.

Но в этот раз он не переключал рычаги и не следил за показателями. Перед ним, разложенные прямо поверх приборных панелей, лежали бумаги — десятки листов, исписанных убористым почерком, с пометками на полях и схематичными зарисовками. Некоторые были старыми, пожелтевшими от времени, другие — совсем свежими, ещё пахнущими чернилами. Первородный материи тщательно разбирал их, перекладывал, что-то отмечал на отдельном листе, хмурился, бормотал себе под нос. Он был настолько погружён в работу, что заметил Кокабиэля не сразу — лишь когда тот подошёл ближе к пульту, Аркадий поднял голову, и его лицо, обычно угрюмое, на мгновение осветилось узнаванием.

— А, Кокабиэль, — проговорил он, откладывая исписанный лист. — Хорошо, что пришёл. У меня есть кое-что для тебя. Вернее… кое-что, над чем тебе стоит подумать.

— Что ж, смотри, — начал Аркадий, тяжело откидываясь в кресле и жестом приглашая Кокабиэля присесть. — Я порылся. Старых знакомых поднял, кого смог — с кем-то по коммуникатору, с кем-то через гонцов. Информации много. Очень много. И большая часть — мусор. Лживые слухи, домыслы, откровенные небылицы. А то, что не пригодится — тоже хватает.

Он взял со стопки один из листов, пробежал глазами, отложил.

— Но есть кое-что интересное. По поводу архангелов — глухо. Вообще ничего. Как в пустоту провалились. — Он покачал головой. — Но тут я не удивлён: если они так же обучены, как ты, то прятаться умеют. А вот...

Он сделал паузу, поднял глаза на Кокабиэля, и в его взгляде мелькнуло что-то среднее между азартом и тревогой.

— Первородный демон. Самое интересное — то, что такой и появлялся. А на континенте первородных демонов немного. Их пальцев одной руки пересчитать можно. И новый первородный демон... — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья, — ...о нём явно станет известно. Слишком громкая фигура, чтобы остаться незамеченной.

Он порылся в бумагах, выудил один лист — тот самый, с убористыми пометками и схематичной зарисовкой, похожей на герб, — и пододвинул к Кокабиэлю.

— Смотри. Есть некое... место. Скажем так, страна. Государство. И называется оно Олимпия.

Он произнёс это название с той особенной интонацией, с какой говорят о вещах, оставивших неприятный осадок. В его голосе не было страха — скорее досада, смешанная с глубокой, застарелой неприязнью.

— Там собрался пантеон богов. Самый настоящий — с иерархией, с интригами, с амбициями, от которых небу тошно. Их, скажем так, довольно-таки сложно уговорить на контакт. Я с ними не в ладах, скажу тебе честно. И они со мной тоже.

Он хмыкнул и отвёл взгляд к панорамному окну, за которым медленно разгорался рассвет.

— И вот что интересно: некий Вельзевул Младший — тот самый, о котором ты меня спрашивал, — появился именно там. В Олимпии. И сейчас он находится в темнице. Да, да, прямо там. За решёткой. Живой, между прочим.

Он замолчал, давая Кокабиэлю осознать услышанное. Бумаги на пульте тихо шелестели — где-то в глубине здания включилась утренняя вентиляция, и поток воздуха пробежался по листам.

— Что ж, могу сказать только одно: я только пожелать удачи могу. Здесь я не помощник. — Аркадий развёл руками, и в этом жесте не было ни беспомощности, ни равнодушия — только честное признание границ собственной власти. — Могу обеспечить дойти до границы. Выделю транспорт, людей, припасы на дорогу — всё, что нужно. Но не более. То, что будет дальше... уже не в моей юрисдикции.

Он помолчал, потом добавил — тише, доверительнее, словно обращаясь не к ученику, а к равному:

— Прости-ка, Кокабиэль. Я с ними не в ладах, причём конкретно. Они те ещё черти. Их пантеон состоит из не особо хороших богов — по крайней мере, по характерам уж точно. Гордыня, интриги, склоки... Люди для них — пыль под ногами, а такие, как ты, — раздражающий фактор. Ты туда сунешься со своими вопросами — и получишь либо вежливую улыбку, за которой скрывается нож, либо открытую враждебность. А то и то, и другое сразу.

Аркадий поднялся из кресла, обошёл пульт, встал рядом с Кокабиэлем. Его огромная фигура нависала над архангелом, но в этом не было угрозы — скорее молчаливая поддержка.

— Но это не значит, что не надо идти, — сказал он негромко. — Наоборот. Если Вельзи там — возможно, это единственный шанс узнать что-то о твоём главном враге. Просто будь готов: в Олимпии тебя никто не ждёт. И никто не поможет. Там ты будешь сам по себе.

Он положил руку Кокабиэлю на плечо — тяжело, но без обычной своей сокрушительной мощи.

— Так что, — закончил он, — иди собирайся. Я подготовлю всё к полудню. И... удачи, парень. Она тебе понадобится.

— Да что уж собираться, Аркадий, — ответил Кокабиэль спокойно. — Я готов. Брать мне с собой нечего, так что я, в принципе, готов отправляться.

Он помолчал. За панорамным окном медленно разгорался рассвет, заливая командную панель серо-золотым светом. Механизмы гудели ровно, убаюкивающе.

— Но, — продолжил он, переведя взгляд на первородного, — не мог бы ты поподробнее рассказать про Олимпию? Мне нужно знать, с чем я могу столкнуться.

Аркадий посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулся — но не весело, а скорее с горькой иронией человека, который вспоминает старые обиды.

— Рассказать про Олимпию? — переспросил он и тяжело опустился обратно в кресло. — Что ж, садись. Это не короткий разговор.

Кокабиэль сел. Аркадий откинулся на спинку, закинул руки за голову, и его лицо, обычно угрюмое, стало задумчивым — таким, каким бывает у человека, вспоминающего то, что он предпочёл бы забыть.

— Эта страна построена на иерархии богов, — начал он. — Видишь ли, именно там всё заложено на богах. На том, что им поклоняются. На том, что они — высшая власть, высшая истина, высшая сила. Там боги — это вышестоящий орган управления. Не как у меня: я город построил и слежу, чтобы шестерни крутились, а люди сами по себе. Нет. Там боги влезают во всё. В политику, в торговлю, в семейные дела, в чужую постель — куда угодно, лишь бы показать свою волю.

Он хмыкнул и добавил с оттенком презрения:

— И боги, как я уже сказал, там далеко не золотые. Так что вот так.

Он подался вперёд, опёрся локтями о колени и посмотрел на Кокабиэля в упор.

— Я могу, в принципе, их для тебя и описать. Картинка будет неполной — я там не был уже… сколько? Лет триста, наверное. Но боги — они создания косные. За триста лет характер не меняют. Так что слушай.

Он поднял руку и начал загибать пальцы — тяжёлые, мозолистые, каждый размером с кузнечный молот.

— Главный у них — громовержец. Имя ему — Зевс. По крайней мере, так они его называют, а настоящее имя, поди, уже никто и не помнит. Он — верховный бог, владыка неба, повелитель молний. На вид — седой, мощный, с бородой, как у старого патриарха. Но ты не обманывайся: он хитёр, как сотня гномов-торговцев, и мстителен, как брошенная женщина. С ним шутки плохи. Если он на тебя глаз положит — считай, что твоя жизнь уже не твоя.

Он загнул второй палец.

— Рядом с ним — Гера. Его жена и сестра, чтоб их. Богиня семьи, брака, домашнего очага. Звучит благородно, да? А на деле — ревнивая стерва, которая любую симпатичную девушку, на которую Зевс посмотрит, готова стереть в порошок. С ней ты вряд ли столкнёшься напрямую, но если вдруг — будь вежлив. До крайности. И ни в коем случае не упоминай при ней любовниц Зевса. Их там… много.

Он усмехнулся и продолжил:

— Дальше — Посейдон. Владыка морей. Этот — грубый, как шторм, и такой же непредсказуемый. Характер у него — как волна: то спокоен, то сносит всё на своём пути. Если придётся иметь с ним дело — говори прямо. Он не любит интриг и дипломатических кружев. За это его хоть немного уважаю.

Четвёртый палец.

— Аид. Бог подземного царства и мёртвых. Вот этот — тёмная лошадка. Он редко появляется на поверхности, всё больше в своих владениях сидит. Угрюмый, нелюдимый, но, говорят, самый справедливый из всего пантеона. Просто потому, что ему плевать на интриги живых. У него своя работа — души судить. Да и к тому же слушок гуляет что он может быть одним из шинигами Хайдзо. 

Аркадий загнул пятый палец и посмотрел на свой кулак — тяжёлый, как наковальня.

— Это только верхушка, — сказал он. — Помимо них там ещё добрая дюжина богов рангом поменьше. Афина — богиня мудрости, воительница; Аполлон — бог солнца, искусств, предсказаний; Артемида — охотница; Арес — бог войны, тупой, как пробка, но сильный; Афродита — любовь и красота, с ней вообще отдельный разговор… И множество других. Нимфы, герои, полубоги — вся эта публика кишит в Олимпии, как муравьи в муравейнике.

Он опустил руку и посмотрел Кокабиэлю прямо в глаза.

— Что важно понимать: они все — не злые. Но и не добрые. Они — как люди, только с силой, которая позволяет им не думать о последствиях. Капризные. Самовлюблённые. Играют судьбами, как фишками в настольной игре. И если ты попадёшь в их интриги — выбраться будет почти невозможно.

Он помолчал, давая Кокабиэлю переварить услышанное.

— Поэтому я и сказал: здесь я не помощник. Они меня на дух не переносят, я их — тоже. Если я появлюсь у их границ, это будет расценено как объявление войны. А ты… ты чужак. Ангел. К тебе у них может быть интерес. Или враждебность. Или и то, и другое. Кто их разберёт.

Он встал, подошёл к панорамному окну, за которым просыпался город.

— Так что иди с осторожностью. И помни: в Олимпии боги слышат всё. Даже мысли. Особенно — дурные. Поэтому думай о них хорошо. Ну, или не думай вообще. Так безопаснее.

— Спасибо за то, что помог с информацией, — произнёс Кокабиэль, поднимаясь. — Теперь я хоть как-то готов. Остальное, думаю, соберу уже на месте.

Он посмотрел на панорамное окно, за которым Аркадия просыпалась в серо-золотом рассвете, и уголок его губ дрогнул — не усмешка, а скорее тень усталой иронии.

— Ах, чёрт. Да, приключение за приключением.

— А ты как думал? — Аркадий хмыкнул. — Жизнь — она такая. Особенно у тех, кто ищет первородных демонов и пропавших братьев. Скучно не будет.

Кокабиэль перевёл взгляд на него.

— Что ж. Ты поможешь мне с тем, чтобы добраться? Хотя бы до границы.

— Конечно, помогу, — Аркадий отмахнулся, будто это был самый глупый вопрос из всех возможных. — Я же сказал уже. Сейчас всё устрою.

Он потянулся к пульту — его пальцы пробежались по ряду тумблеров, нажали несколько кнопок. Один из экранов вспыхнул, отображая схему транспортных маршрутов. Первородный удовлетворённо кивнул и снова повернулся к Кокабиэлю.

— Я сию же секунду соберу дилижанс. Не какой-нибудь — механический, последняя модель. Довезёт с комфортом, не растрясёт по дороге. Ну, а дальше ты сам. Думаю, пробраться через границу тебе будет просто — не впервой. Но за ней… — он развёл руками, — уже не моя земля. Дальше сам.

Он подошёл к Кокабиэлю — не спеша, тяжело ступая, и остановился вплотную. Его лицо, угрюмое, с квадратной челюстью и короткой бородой, оказалось совсем близко, и в глубоких, тёмных глазах читалось то, что словами он выражать не привык.

— Смотри уж, не оплошай. Жду новостей. И надеюсь, они будут хорошими.

Он поднял руку и хлопнул Кокабиэля по плечу — на этот раз без сокрушительной силы, но ощутимо, по-отечески. Ладонь задержалась на мгновение дольше обычного.

— Давай, не кисни. Я буду ждать от тебя веселья. Устрой там взбучку этим идиотам. А то они расслабили булки, за триста лет вообще страх потеряли. — Он усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то мальчишеское, почти озорное. — Давай. Спускайся вниз, я всё устрою.

— Спасибо, Аркадий, — ответил Кокабиэль. В его голосе, обычно холодном и ровном, прозвучала тёплая нотка — едва различимая, но настоящая. — Ещё увидимся.

— Как пить дать, — кивнул первородный. — Ступай.

Кокабиэль развернулся и вышел из командной панели. Подъёмная платформа бесшумно опустила его в атриум, где уже не было той напряжённой тишины, что встречала его в первый раз: стража кивнула, узнавая; автоматоны проводили синими взглядами; двери разъехались перед ним, выпуская на утренний воздух Аркадии.

У подножия Треугольника его ждал дилижанс.

Это была не обычная повозка, не экипаж с лошадьми. Механическая карета — длинная, обтекаемой формы, из тёмного лакированного металла и матового стекла, с паровым двигателем, тихо гудевшим в ожидании. На козлах сидел водитель — немолодой, сухощавый, в форменной фуражке и кожаном плаще, с трубкой в зубах. Он коротко кивнул Кокабиэлю, не задавая лишних вопросов.

Карета была готова. Багажное отделение пустовало — да и что ему было брать с собой? Меч на поясе, пальто на плечах, горсть воспоминаний в голове.

Кокабиэль прыгнул в карету, опустился на мягкое сиденье, обтянутое тёмно-синим бархатом. Дверца закрылась с мягким, герметичным щелчком. Внутри пахло кожей, деревом и едва уловимым запахом машинного масла — знакомым, почти родным.

Дилижанс тронулся. Плавно, без рывков, он влился в утренний поток транспорта на центральном проспекте, миновал виадуки, свернул на магистраль, ведущую к окраинам. За окном проплывали кварталы — те, что он видел с Джошуа с верхних балконов; те, где они вместе пробирались подземными ходами; те, где он учился у Мореля менять структуру материи.

Кокабиэль откинулся на спинку сиденья. Веки налились тяжестью — сказались бессонная ночь и литры выпитого с Джошуа. Он прикрыл глаза. Задремал.

Сквозь дрёму проплывали образы. Не сны — скорее обрывки воспоминаний, яркие, как вспышки электросварки. Мастерская Бирна, золотистый «оживитель», пульсирующий в резервуаре. Морель, терпеливо объясняющий природу материи. Джошуа, пускающий дым к потолку, с неизменной сигарой и неизменной усмешкой. Аркадий, стоящий на балконе в лучах заката. И ещё — Хайдзо, с его безумной улыбкой и словами, записанными на стальном шарике: «Надеюсь, у тебя всё хорошо».

Было ли ему хорошо? Он не знал ответа. Но он знал другое: впервые с момента падения Овердайна он чувствовал, что движется вперёд не в пустоту, а к чему-то. Пусть неясному, пусть далёкому, но — к чему-то.

Внезапно — толчок. Карета мягко качнулась и замерла. Двигатель затих, сменив гул на редкое, остывающее шипение.

— Дальше не поеду, — послышался голос водителя. Глуховатый, с хрипотцой курильщика, но не грубый. — Удачи, паренёк.

Кокабиэль открыл глаза, выпрямился, потянулся к ручке дверцы. Вышел.

Перед ним была граница Олимпии.