Слёзы пролитые под луной

Граница Аркадии и Олимпии пролегала не по реке, не по горному хребту — она была отмечена лишь старым, потрескавшимся столбом с выцветшими надписями на двух языках. С одной стороны — дымное небо Аркадии, вечно подёрнутое угольной гарью. С другой — пронзительно чистый, почти звенящий воздух, пахнущий травой и нагретой солнцем землёй.

Кокабиэль стоял прямо перед ней. Времени на раздумья не было — нужно двигаться вперёд. Каждая минута промедления могла стоить слишком дорого. Вельзи — живой, но в темнице. Архангелы — где-то там, разбросанные по континенту. А он всё ещё здесь, на границе, вдыхает воздух двух миров.

Шаг перетёк в бег.

Он пересёк черту без оглядки, чувствуя, как меняется сам состав воздуха — словно сама реальность за спиной закрылась, отсекая путь назад. Здесь не было труб и пара, не было лязга механизмов и криков разносчиков газет. Только простор. Огромные поля простирались впереди — золотистые, колышущиеся под лёгким ветром, они уходили к горизонту, теряясь в дымке.

Взгляд зацепился за небольшой лес на отшибе. Тёмная стена деревьев манила укрытием, и Кокабиэль направился туда.

Он вошёл под кроны бесшумно, привычно сливаясь с тенями. Лес встретил его тишиной — не той мёртвой, какая бывает в проклятых местах, а живой, наполненной шорохом листвы и далёким пением птиц. Здесь пахло хвоей и влажной землёй, и этот запах после недель в промасленном воздухе Аркадии казался почти забытым.

Кокабиэль затаился в глубине чащи, развёл небольшой костёр — не столько для тепла, сколько для ритуала. Огонь всегда помогал ему думать. Пламя заплясало на сухих ветках, отбрасывая дрожащие тени на стволы деревьев.

Он распахнул пальто — то самое, в форме «Воронов», что служило ему верой и правдой в Аркадии, — и достал из внутреннего кармана свёрток. Ткань, подаренная Хайдзо. Серое кимоно с едва заметными кровавыми нитями в узоре, что при движении вспыхивали тусклым рубиновым отсветом. То, что помогало оставаться незамеченным среди чужих, то, что скрывало его природу от посторонних глаз.

Он переоделся быстро. Пальто и жилет легли на траву, а на смену им пришла лёгкая, почти невесомая ткань кимоно. Кокабиэль затянул пояс, поправил складки — и вдруг почувствовал то, чего не ожидал. Свободу. В кимоно было гораздо проще двигаться, чем в форме «Воронов» — ничего не сковывало плечи, не стесняло шаг. Словно он сбросил не просто одежду, а целый пласт чужой жизни.

Сору вновь повис на поясе — ткань рукояти сама обвилась вокруг, закрепляя меч. Кокабиэль коснулся его, и меч отозвался тихим, довольным гулом. Словно тоже радовался возвращению к привычному облику хозяина.

Он перевёл дух, затушил костёр и двинулся дальше.

Через кроны деревьев виднелась гора. Величественная, ослепительно белая на вершине, она вздымалась над равниной, как трон, поставленный здесь в начале времён. Её склоны были окутаны лёгкой дымкой, а пик — неестественно ровный, будто срезанный рукой великана, — сиял в лучах заходящего солнца.

Кокабиэль предполагал, что местные боги не будут прятаться. Не в их природе. Если Аркадий рассказал правду об их гордыне, они должны быть на самом виду — там, откуда можно обозревать свои владения и взирать на смертных сверху вниз. Гора была идеальным местом.

Он побежал. Не изматывающим спринтом, а ровным, размеренным бегом, которому научился ещё у Хайдзо — когда тело работает как отлаженный механизм, а разум остаётся холодным и ясным. Километры стелились под ноги, трава сменялась редким кустарником, кустарник — каменистыми осыпями. Местность постепенно менялась, становясь более суровой, менее обжитой.

Спустя несколько часов бега ему встретилось поселение.

Небольшое — домов на тридцать, не больше, — оно лепилось к подножию холма, окружённое полями и редкими оливковыми рощами. Крыши из обожжённой глины, белые стены, узкие улочки. В Аркадии такого не строили. Здесь всё дышало иначе — древностью, покоем, незыблемостью.

Скрытность была в приоритете. 

Кокабиэль пробрался в поселение, перетекая от тени к тени. Время было позднее, солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, и улицы опустели. Лишь кое-где в окнах горел тусклый свет масляных ламп, да изредка слышались приглушённые голоса.

Он двигался меж домов, стараясь не выдать себя ни звуком. Но тайны здесь всё равно можно было узнать — нужно лишь уметь слушать.

Его слух притянул разговор.

Женский голос — тихий, усталый, с нотками тревоги. Мужской — более низкий, успокаивающий. Они доносились из-за угла, с маленького дворика, увитого виноградной лозой. Кокабиэль замер в тени, прижавшись спиной к шершавой стене.

— ...говорят, боги сегодня милуются к нам, — произнесла женщина. — Небеса чисты, а это значит, что они наблюдают с вершины горы. Сам Зевс, быть может, глядит на нас.

— Пусть глядит, — ответил мужчина с тяжёлым вздохом. — Лишь бы не вмешивался. Лучше боги, что смотрят, чем боги, что спускаются.

— Тише ты! — зашипела женщина. — Услышат ещё!

— А что мне будет? — усмехнулся мужчина, но голос его всё же понизился. — Не до нас им сейчас. Говорят, демона, что свалился с небес, скоро казнят. Вот где их взгляды.

Вены на лбу Кокабиэля набухли. Сердце — там, где оно глухо отсчитывало ритм, — пропустило удар. Пальцы сами собой сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

Вельзи. Живой. Но скоро — казнят.

Злость от того, что он может вновь потерять близкого — снова, как тогда, на поле перед печатью, когда голова Абелиона покатилась по земле, а он не мог ничего сделать, — вызывала в нём гнев. Чистый и ужасный для его врагов. Не тот гнев, что застилает разум пеленой и заставляет совершать глупости. Нет. Холодный, расчётливый гнев. Гнев, который Хайдзо выковывал в нём годами — не для того, чтобы подавить, а чтобы превратить в оружие.

Сору на поясе дрогнул, почувствовав состояние хозяина. Ткань рукояти сжалась туже.

Кокабиэль закрыл глаза. Выдохнул — медленно, протяжно, впуская в себя ночной воздух и отпуская вместе с ним всё лишнее. Злость не ушла. Она осталась — где-то глубоко, в той самой пустоте, что выжег в нём учитель. Но теперь она была под контролем. Холодная, как лезвие. Острая, как бритва. Готовая быть выпущенной, когда придёт время.

Он открыл глаза. Женщина и мужчина всё ещё говорили о чём-то, но их голоса теперь стали лишь фоном — неважным, незначительным.

Теперь было ясно: где искать, кого искать. Боги на вершине. Вельзи — в темнице. Гора, что сияет в лучах заката, была не просто ориентиром. Она была целью.

Оставалось добраться.

Кокабиэль оттолкнулся от стены, беззвучно скользнул прочь из поселения и снова перешёл на бег. Теперь — быстрее. Времени было мало. Где-то там, на ослепительной вершине, его ждал старый друг. И боги, которые решили, что могут судить тех, кто им не принадлежит.

Гнев внутри него пульсировал в такт ударам сердца. Холодный. Терпеливый. Смертельный.

Подножие горы Олимп встретило его стеной леса.

Это была не та роща, где он делал привал — уютная, с мягким мхом и пением птиц. Здесь всё дышало древней, нетронутой силой. Стволы деревьев, толстые, как башни, уходили ввысь на десятки метров, смыкаясь кронами так плотно, что даже лунный свет пробивался лишь редкими, дрожащими пятнами. Подлесок был густым, труднопроходимым — ветки цеплялись за кимоно, корни выпирали из земли, норовили подставить подножку, а где-то во тьме журчали ручьи, через которые приходилось перепрыгивать.

Кокабиэль пробирался сквозь чащу — не напролом, а расчётливо, экономя силы. Перепрыгивал через замшелые валуны, уклонялся от низких веток, перескакивал ямы, заполненные прелой листвой. Кимоно позволяло двигаться почти бесшумно, и он использовал это умение на полную.

Он пока что не знал, что его уже заметили.

Лес вокруг него был живым — и не просто живым, а внимательным. Где-то в кронах тревожно вскрикнула птица и умолкла. Кусты слева колыхнулись, хотя ветра не было. Кокабиэль продолжал движение, но что-то внутри него — тот самый инстинкт, выкованный Хайдзо в бесчисленных тренировках, — начал подавать сигналы. Тихие, едва различимые, но настойчивые. За ним следили.

Он выскочил из чащи на открытое пространство.

Гора была перед ним. Величественная, ослепительная в лунном свете, она вздымалась над миром, и её вершина — неестественно ровная, будто срезанная ударом исполинского меча, — сияла холодным серебром. Отсюда, от подножия, она казалась недосягаемой. Но Кокабиэль знал: ему туда.

Был один нюанс.

Резкая жажда крови — не его, чужая, направленная на него, — пронзила пространство. Кокабиэль включил свои чувства на сто процентов мгновенно, без раздумий. Мир замедлился. Каждый звук — шорох листвы, журчание далёкого ручья, собственное сердцебиение — стал отчётливым, резким, раздельным. Воздух сгустился, наполнился невидимым напряжением.

Из чащи вырвалась девушка.

Она двигалась с той особенной, нечеловеческой грацией, какая бывает лишь у существ, выросших в лесу и ставших его частью. Огромный лук из светлого, почти светящегося дерева был уже на перевес, тетива натянута до предела, и наконечник стрелы — длинной, оперённой тёмными перьями — отблёскивал в лунном свете холодной, смертоносной точкой.

Она приземлилась прямо перед ним — легко, почти беззвучно, преграждая путь. Расстояние между ними было не больше десяти шагов. С такого расстояния промахнуться невозможно.

— Кто ты такой?! — её голос был звонким, но в нём звенел металл. — Посторонним не место у горы Олимп!

Кокабиэль замер. Не от страха — от оценки. Перед ним предстала хрупкая на вид дева, но эта хрупкость была обманчивой, как тонкое лезвие, что кажется изящным ровно до того момента, как входит в плоть. Её одежда была похожа на сплетение корней, мха и листьев — живых, не сорванных, а будто выросших прямо на теле. Они шевелились, подстраиваясь под движения хозяйки. На лице — аккуратные веснушки, рассыпанные по переносице и щекам, и очень цепкие глаза. Зелёные. Горящие в темноте, как у хищника, привыкшего видеть ночью.

Она была опасна. Не той опасностью, что исходит от грубой силы, а другой — отточенной, терпеливой, знающей каждую ветку и каждый камень в этих лесах.

Кокабиэль не сделал ни одного резкого движения. Он стоял спокойно, руки вдоль тела, ладони открыты.

— Меня зовут Кокабиэль, — произнёс он ровно, без тени угрозы. — Я пришёл к вашему верховному богу, Зевсу.

Девушка не опустила лук. Наконечник стрелы даже не дрогнул — смотрел точно в сердце.

— Он не принимает гостей, — отрезала она. В её голосе не было злобы, только непреклонность стража, выполняющего свой долг. — Тебе к нему не пройти. Разворачивайся и уходи, а иначе я буду вынуждена напасть на тебя.

Пауза. Ветер колыхнул траву между ними. Где-то в чаще снова вскрикнула ночная птица.

— Не могу, — ответил Кокабиэль. — Это дело слишком важно для меня.

Её глаза сузились. Она смотрела на него — не просто на чужака, вторгшегося на запретную территорию, а на того, кто отказывается отступить даже перед лицом очевидной угрозы.

— Ну ты и идиот, — проговорила она шёпотом, почти беззвучно, но Кокабиэль услышал каждое слово. — Тогда ты умрёшь!

Тетива ослабла.

Стрела свистнула у самого уха — настолько близко, что он ощутил движение воздуха и услышал тонкий, режущий звук рассекаемых волос. Локон белоснежных волос, срезанный как бритвой, медленно спланировал на землю и лёг на примятую траву.

Предупредительный выстрел. Точный. Безупречный. Она могла убить — но не стала. Пока что.

Кокабиэль перевёл взгляд на срезанный локон, потом — на девушку. В её глазах, горящих в темноте, читалось ожидание: сейчас чужак испугается, развернётся, уйдёт. Всегда так было. Всегда уходили.

Он усмехнулся. Не зло, не высокомерно — скорее с той холодной, почти печальной иронией, с какой принимают неизбежное.

— Значит, будем говорить по-плохому.

Сору на поясе дрогнул, и ткань рукояти медленно, словно нехотя, начала разматываться. Воздух вокруг Кокабиэля стал тяжелее — он больше не скрывал свою ауру, и багровые, пульсирующие всполохи заиграли на кончиках пальцев. Девушка отшатнулась на полшага, но лук не опустила. Её глаза расширились — не от страха, а от узнавания. Она почувствовала. Почувствовала, что перед ней не просто путник.

Где-то на вершине горы, среди мраморных колонн и золотых чертогов, боги Олимпа ещё не знали, что к ним идёт архангел. Но их хранительница уже поняла: эта ночь не будет спокойной.

Руки девушки затряслись. Не от холода — от чего-то более глубокого, первобытного, того, что просыпается в душе, когда сталкиваешься с чем-то запредельным. Сила, которая окружала Кокабиэля, была пугающей — багровая аура, похожая на бушующее пламя, колыхалась вокруг его фигуры, и в этом свете его белые волосы казались объятыми огнём, а золотые глаза горели, как два раскалённых угля.

Он просто шагал вперёд. Медленно, неумолимо, как сама судьба.

— Не подходи! — кричала девушка, и её голос, ещё минуту назад звонкий и уверенный, теперь срывался. — Я же тебя убью!

Кокабиэль не остановился. Он слышал блеф — не ушами, а тем местом внутри, где жила пустота. Её слова были острыми, но пустыми, как стрелы без наконечников. Она не хотела убивать. Она хотела, чтобы он ушёл. Но он не мог.

Стрелы летели — одна за другой, быстрые, точные. Она стреляла на поражение и одновременно мимо, словно её руки спорили с её волей. Первая чиркнула по предплечью, оставив алую полосу на серой ткани кимоно. Вторая оцарапала бедро. Третья прошла вдоль рёбер, разрезав ткань и кожу под ней. Четвёртая — глубоко, по-настоящему — вонзилась в плечо.

Кокабиэль даже не поморщился. Ему было плевать. Его цель была куда важнее, чем страх смерти. Важнее, чем боль, которая для него давно стала лишь сигналом, не более. Тело — инструмент. Инструмент можно повредить, но нельзя остановить, пока жив разум.

— Я не отступлю, — произнёс он, и его голос, тихий и ровный, прозвучал в ночном лесу как приговор. — И моя сила тому доказательство.

Одна из нитей вырвалась из пальца — незаметно, беззвучно, скользнула по земле, как чёрная змея. Девушка не видела её — все её чувства были прикованы к багровой ауре и неумолимо приближающейся фигуре. Нить вонзилась в землю позади неё — глубоко, до самой скальной породы.

Кокабиэль вспомнил уроки Мореля. «Материя — это не просто то, что вы видите. Это то, что ждёт вашей воли. Попросите — и она откликнется». Он попросил. Не приказал — попросил. И земля откликнулась.

За спиной девушки резко выросла стена. Крепкая, плотная, сложенная из грубого камня, вырванного прямо из почвы, она взметнулась вверх за долю секунды, отрезая путь к отступлению. Девушка ахнула, попятилась — её спина упёрлась в холодный камень, и она поняла, что загнана в ловушку. Её собственная территория, её лес, вдруг стал чужой землёй.

Руки дрожали всё сильнее. Она снова натянула тетиву — пальцы скользили, отказывались слушаться, но она всё же выстрелила. Стрела вонзилась в плечо Кокабиэля — туда же, где уже торчала предыдущая. Он даже не вздрогнул. Просто продолжал идти.

Плевать.

Ноги девушки подкосились. Она сползла по каменной стене, опускаясь на землю, лук выпал из ослабевших пальцев и глухо стукнулся о замшелые корни. Её глаза, ещё минуту назад горящие решимостью, теперь были широко раскрыты и полны того, что она не испытывала уже очень, очень давно. Страха.

— Прошу… не убивай… — прошептала она. 

Кокабиэль навис над ней. Его лицо приблизилось к её лицу — она чувствовала жар, исходящий от его ауры, и холод, исходящий от его глаз. Золотые, пустые, они смотрели сквозь неё — и одновременно прямо в душу.

— Боишься меня? — спросил архангел. Его голос был тихим, почти мягким, но в этом мягком шёпоте таилось нечто, от чего кровь стыла в жилах.

Она не ответила. Да и не нужно было — ответ читался в каждой дрожащей жилке, в каждом прерывистом вздохе.

— Не стоит, — продолжил он, выпрямляясь, но не отступая. Его тень накрывала её целиком. — Я не буду убивать. Но покалечу, если не узнаю то, что мне нужно.

На глазах у девушки навернулись слёзы. Крупные, чистые, они скатывались по веснушчатым щекам и падали на сплетённые из мха и корней одежды. Она была хранительницей — одной из тех, кто веками оберегал подступы к Олимпу от смертных, героев и чудовищ. Но сейчас перед ней стоял не смертный. Не герой. И не чудовище. Нечто иное. Нечто, чему её учили противостоять, но к чему невозможно быть готовым.

— Я скажу, — выдохнула она, и голос её преломился, как сухая ветка. — Скажу, что тебе нужно…

Слёзы текли по её лицу, но в зелёных глазах, всё ещё цепких даже сейчас, промелькнуло нечто иное. Облегчение? Или надежда на то, что этот страшный, пугающий человек сдержит слово?

Кокабиэль опустился перед ней на одно колено. Багровая аура слегка утихла, словно он давал ей пространство для дыхания. Сору на поясе затих, ткань вновь обвилась вокруг лезвия.

— Говори, — сказал он. — И я уйду.

Ночной лес вокруг них замер, прислушиваясь. Даже ветер стих. И хранительница Олимпа, переступив через страх, начала говорить.

— Что ты хочешь знать? — задыхаясь, проговорила девушка. Воздух вырывался из её лёгких рваными, судорожными толчками — аура Кокабиэля всё ещё давила на неё, пусть он и ослабил её, опустившись на колено. Каменная стена за спиной дышала холодом.

— Я задаю вопрос, а ты отвечаешь, — произнёс он. Не приказ, не угроза — констатация факта. — Понятно?

— Да, — выдохнула она. Её тело дрожало — то ли от страха, то ли от силы, что всё ещё пульсировала в воздухе вокруг архангела. А может, от того и другого сразу.

Кокабиэль чуть отодвинулся, давая ей пространство, но не убирая ауру полностью. Она должна была чувствовать: он здесь, он рядом, и он не уйдёт без ответов.

— Кто ты такая? Зачем напала на меня?

Голос его был спокойным и тихим — почти мягким. И от этого спокойствия ей становилось ещё страшнее.

— Я... Артемида, — её голос дрогнул, когда она произносила своё имя. — Богиня охоты. Зевс приказал мне охранять этот лес, чтобы никто не мог попасть на Олимп без его разрешения.

Она замолчала, судорожно сглотнув. Лицо богини побледнело — теперь, под лунным светом, оно казалось высеченным из мрамора. Не гордого мрамора статуй, а холодного, надгробного.

— Ясно, — ответил Кокабиэль без тени удивления. Он и не ждал другого. — Ожидаемо.

Он помолчал. Следующий вопрос был важнее. Гораздо важнее. И когда он заговорил, его голос — такой же тихий, такой же ровный — вдруг приобрёл иную тональность. 

В нём появилось то, что Артемида почувствовала мгновенно: сдерживаемая, загнанная глубоко внутрь ярость. Не горячая, не бьющая через край — а холодная, спрессованная в остриё клинка.

— Где находится демон, которого пленил Зевс?

Вены на его лбу снова набухли. Желваки заиграли под кожей. Он еле сдерживал себя — и Артемида, с её звериным чутьём, чувствовала это каждой клеткой своего тела. Воздух вокруг неё стал плотнее. Тяжелее. Дышать стало почти невозможно.

— Он... на вершине, — она закашлялась, слова давались с трудом. Каждое выходило хриплым, надорванным. — Под тронным залом Зевса... в темнице. Там... глубоко...

— Понятно, — повторил Кокабиэль.

Он медленно поднялся с колена, выпрямился во весь рост. Его тень снова накрыла сжавшуюся у стены богиню. Багровая аура колыхнулась — один раз, другой, словно пламя, решающее, разгораться или угаснуть.

— Значит, твоя полезность для меня закончилась. Теперь нужно подумать, что с тобой сделать.

В голове Кокабиэля промелькнули образы. Непрошеные, жуткие — те, что всегда ждали его где-то на дне сознания, в той самой пустоте, куда он научился погружаться. Кровавые сцены, жестокие, методичные. Стиль Бога Крови, вложенный в него годами тренировок, никогда не был просто техникой — он был мировоззрением. Убивать — просто. Не убивать — сложнее. Тот, кто видел столько смертей, сколько видел он, перестаёт различать оттенки милосердия.

Его кровожадность начинала брать вверх.

Артемида почувствовала это — не разумом, а инстинктом, тем самым, что позволял ей выживать в лесах, полных чудовищ. Её глаза расширились. Страх — истинный, животный — взял верх над гордостью богини. Она заговорила быстро, захлёбываясь, не подбирая слов:

— Прошу! Не надо! Я не хочу умирать!

Она подалась вперёд, цепляясь пальцами за землю, за корни, за что угодно — словно могла уползти от того, что нависло над ней.

— Ты же не такой злой, каким выглядишь! — выкрикнула она. Слёзы катились по её веснушчатым щекам, и в этих слезах отражался лунный свет. — Я вижу в твоей душе свет!

Кокабиэль замер.

На мгновение — одно короткое, неуловимое мгновение — в его глазах промелькнуло что-то иное. Не ярость. Не пустота. 

Что-то, чему он сам не знал названия. Но оно исчезло так же быстро, как появилось, и на смену ему пришла волна гнева — уже не холодного, а обжигающего.

— Да что ты, блять, знаешь?! — голос его сорвался на крик, и лес вокруг вздрогнул. Птицы сорвались с крон, где-то вдалеке завыли собаки. — Не смей говорить так, как будто мы с тобой знакомы!

Он вскочил — резко, как отпущенная пружина. Ткань, обвивавшая Сору, мгновенно слетела с лезвия, словно испуганная змея. Меч лёг ему в руку — идеально, как продолжение тела, как часть его самого. Багровое лезвие сверкнуло в лунном свете — не холодным серебром, а тёмным, пульсирующим рубином.

Кокабиэль приставил остриё к щеке Артемиды. Не вонзил — лишь коснулся, но этого касания было достаточно. Тонкая, как паутинка, струйка крови скатилась по её скуле и смешалась со слезой.

Сору молчал. Но Кокабиэль чувствовал его голод — древний, терпеливый, готовый ждать или действовать.

Артемида застыла. Её дыхание остановилось. Она смотрела на него снизу вверх — на этого странного, пугающего человека с золотыми глазами и белыми волосами, который мог убить её одним движением, но всё ещё медлил.

И в этой тишине, в этом напряжении, повисшем между ними, слеза — одна-единственная — скатилась по её щеке, коснулась лезвия Сору и испарилась с тихим шипением. Словно сам клинок решал, что делать дальше.

Кокабиэль смотрел на неё. На её слёзы. На её страх. На её слова о свете в его душе — слова, которые она не имела права произносить.

И где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, которую выжег в нём Хайдзо, что-то дрогнуло.

В глубине разума всплыла мысль. Не своя — будто подсказанная кем-то, кто давно наблюдал за ним из тени сознания. Нити мироздания. Они могут контролировать то, что им подвержено. Нить жизни — одна из пяти, та, что он почти не использовал, та, что всегда казалась ему самой непонятной. Но что такое жизнь, если не воспоминания о ней?

Он посмотрел на Артемиду. Слёзы текли по нежным щекам, струйка крови — его работа, его клинок — всё ещё стекала с лезвия. Она дрожала, как загнанный зверь, и в её глазах плескался страх, смешанный с чем-то ещё. С надеждой? С мольбой? Он не мог разобрать.

Пора попробовать использовать и другие нити.

Он поднял правую руку — медленно, чтобы не испугать её ещё больше. Из указательного пальца, повинуясь безмолвному приказу, выползла нить.

 Не чёрная, как те, что он использовал в бою, а иная — золотистая, тёплая, словно сотканная из солнечного света. Она извивалась в воздухе, и Артемида, замерев, смотрела на неё расширенными глазами. В её взгляде читалась дрожь, но не только страха — ещё и странного, почти детского любопытства.

Нить жизни приблизилась к её лбу. Коснулась.

Кокабиэль закрыл глаза. Он хотел узнать о ней — о той, кто она на самом деле. Не богиню-охотницу, не стража Олимпа, а ту, что пряталась за этими масками. Он попытался проникнуть в её разум — мягко, как учил когда-то Абелион, не взламывая, а приоткрывая. Увидеть её жизнь. Почувствовать её чувства.

Мир вокруг исчез. Темнота — а потом свет.

Ментально он направился к нему, шагая сквозь пустоту, пока перед ним не открылась поляна. Огромное древо — древнее, с кроной, уходящей в самое небо, — стояло в центре. Под его ветвями сидела она. Артемида. Но не та, что сейчас дрожала перед ним, — а другая, какой она была наедине с собой. Вокруг неё мирно отдыхали звери: олени положили головы ей на колени, зайцы дремали в траве, а где-то в ветвях пела невидимая птица.

Чистая душа. Он почувствовал это сразу — не разумом, а тем самым местом внутри, которое ещё помнило, что значит быть светлым.

Он подошёл к ней. Она подняла глаза — не испуганные, а удивлённые, словно не ожидала гостя в своём убежище.

«Открой мне свой разум», — сказал он. Не приказал — попросил.

Она улыбнулась — мягко, доверчиво, как ребёнок, который ещё не знает, что мир может быть жесток. Протянула руку. Их пальцы соприкоснулись — и в этот момент он увидел. Воспоминания. Чистая, невинная богиня, ни разу никого не убившая. Да, она была охотницей, но её стрелы никогда не несли смерти — только защиту. Она оберегала лес, оберегала зверей, оберегала покой этой земли. И когда Зевс приказал ей сторожить подножие Олимпа, она подчинилась — не из страха, а из долга. Потому что так было правильно. Потому что она верила: её семья, её пантеон, её боги — они такие же, как она. Чистые.

Кокабиэль открыл глаза. Разум вернулся в настоящее — резко, как от удара. Нить жизни втянулась обратно в палец, оставив после себя лишь слабое, тающее тепло.

Перед ним была испуганная девушка. Она всё так же дрожала от страха — та, кто не по своей воле защищала эту гору. Та, кто не хотела убивать. Та, кто видела в его душе свет, даже когда он сам забыл, что это такое.

Он отдёрнул Сору от её лица. Резко — словно клинок обжёг ему пальцы. Ткань рукояти послушно обвила лезвие, скрывая его, и меч вернулся на пояс.

А потом он взорвался.

— Сука! — выкрикнул он в пустоту леса, и голос его, полный ярости, разнёсся под кронами, спугнув последних птиц. — Ну и что это за дерьмо?! Чувствую себя мразью! Блять!

Он поднял взгляд в небеса — туда, где над кронами сияли холодные звёзды. Сложил руки на лице так, что видны были лишь глаза — золотые, горящие смесью гнева и стыда. Закатил глаза. Глубоко вдохнул — так, что воздух со свистом прошёл сквозь стиснутые зубы.

— Как я мог себя не сдержать, — проговорил он уже тише, но с той же горечью. — Идиот.

Руки опустились. Он взглянул на богиню — и впервые за долгое время в его золотых глазах не было ни пустоты, ни холода. Было что-то другое. Сожаление. Настоящее, живое сожаление.

— Прости, — сказал он. Голос дрогнул. — Я не знал. Не бойся, я не причиню тебе боли. Я не хотел.

Он подошёл к ней — медленно, стараясь не делать резких движений. Она всё ещё сидела, прижавшись спиной к каменной стене, и когда он приблизился, вздрогнула — тело помнило страх, даже если разум уже начал понимать, что угроза миновала. 

Кокабиэль опустился рядом. Положил руку ей на голову — осторожно, почти невесомо. Пальцы коснулись мягких волос, спутанных после погони и падения. Они были тёплыми и пахли лесом — хвоей, мхом, утренней росой.

— Всё хорошо, — произнёс он тихо. — Я себя контролирую.

Она всхлипнула. А потом слёзы хлынули из её глаз — не единичные капли, как раньше, а настоящий поток, который она больше не могла сдерживать. Плечи затряслись. Она уткнулась лицом в ладони и заплакала навзрыд — то ли это были слёзы радости от того, что она выжила, то ли облегчения от того, что этот кошмар наконец закончился. А может — и того, и другого сразу.

Кокабиэль не убирал руку. Он просто сидел рядом — чужак, архангел, тот, кто минуту назад был готов убить её, — и молча гладил её по голове, как ребёнка. Сору на поясе молчал. Лес вокруг затих.

И где-то далеко, на вершине Олимпа, боги всё ещё не знали, что у их подножия только что произошло. Но одна из них — та, что считалась лишь исполнительницей чужой воли, — уже больше никогда не будет прежней.