Металл который обагрила кровь

Глава 6 : Метал который обагрила кровь

Тишина гостевой комнаты сменилась приглушённым, деловым гулом логова «Воронов». Кокабиэль вышел в коридор, и мир вокруг зажил новой жизнью. Здесь царил не хаос подземелья, а отлаженный ритм преступного предприятия. Мимо него, почти не глядя, проходили курьеры со свёртками, девушка в строгом платье и с блокнотом что-то быстро диктовала двум бойцам, а в боковой комнате за столом, уставленным пузатыми мониторами и массивными вычислительными машинами с тикающими реле, трое человек в очках анализировали схемы, похожие на планы вентиляционных шахт. Это была не банда. Это был синдикат, мозг и нервная система подпольной империи.

Кокабиэль прошёлся не спеша, его новые туфли бесшумно ступали по дорогому ковру. Он впитывал детали: запах свежей полировки, кофе и оружия; звон телефонов с латунными трубками; тихий, но уверенный тон, которым отдавались приказания. Здесь всё говорило о контроле, деньгах и долгой, беспощадной игре. Он был не гостем, а новым активом, временно встроенным в механизм.

Он остановился у двери кабинета Джошуа, постучал дважды — коротко, чётко — и вошёл без ожидания ответа.

Джошуа сидел за массивным дубовым столом, погружённый в море бумаг. Контракты, отчёты, карты, технические чертежи — всё это лежало перед ним в организованном беспорядке человека, который держит в голове десятки нитей одновременно. Он не поднял головы, когда Кокабиэль вошёл, но его спина слегка напряглась, а пальцы, перебирающие документ, замерли на секунду. Он почувствовал его. Не звуком, а изменением давления в воздухе, появлением в пространстве инородной, заточенной субстанции.

— Форма сидит идеально, — произнёс Джошуа, всё ещё не глядя, его голос был слегка приглушён. — Будто шили на тебя. Заметил особенность в плаще?

Кокабиэль молча подошёл к столу. Вместо ответа он плавным движением распахнул полы шёлкового пальто, обнажив скрытый внутренний карман и рукоять Сору, плотно обёрнутую тканью, но всё равно излучающую едва уловимое багровое мерцание.

Джошуа, наконец, оторвался от бумаг. Его взгляд, цвета старой ржавчины, скользнул по оружию, и в уголках его глаз появились морщинки одобрения.

—Хорошо. Когда мы будем приступать? — спросил Кокабиэль, его голос был ровным, без нетерпения, только ожидание конкретики.

Джошуа усмехнулся, откинулся в кресле и с силой хлопнул обеими ладонями по столешнице, заставив вздрогнуть стопки бумаг.

—Сейчас. Но прежде — знай свою дичь. — Он сложил пальцы домиком. — Вся их шатия-братия — около сотни голов. Пушечное мясо. Наёмники, отбросы, падаль. Но костяк… костяк — это четверо. Четыре гвоздя, на которых держится вся их мерзость.

Он достал из ящика стола четыре фотографии, не глядя швырнул их на край стола перед Кокабиэлем. Снимки были зернистыми, сделанными скрытой камерой, но от них веяло холодным насилием.

— Первый. «К». — Джошуа ткнул пальцем в изображение высокого мужчины в длинном, чужеродного покроя плаще, с лицом, наполовину скрытым воротником и тенью. — Прибыл извне. Не наш, не аркадиец. Ходячая загадка. Обладает… способностями. Не технологическими. Другими. Странными. Опасными. Самый непредсказуемый и, возможно, самый опасный из всех.

— Второй. «I». — Палец переместился на фото упитанного мужчины в дорогом, но безвкусном костюме, с масляной улыбкой и глазами, как у дохлой рыбы. — Мерзкий тип. Торговец. Закупает, продаёт, налаживает «контакты». Вооружён до зубов, но его главное оружие — цинизм и связи. Без него весь их бизнес — просто кровавое безумие без прибыли.

— Третий и четвёртый. Братья «L». — На двух соседних фото были запечатлены два похожих, но разных лица: одно — с тупой, животной жестокостью, другое — с изощрённой, садистской усмешкой. — Настоящие твари. Плоть от плоти этого ада. Обычно командуют нападениями. Вырезают всех подчистую. Родителей, стариков… — Джошуа на секунду замолчал, его челюсть напряглась. — Детей… щадят лишь изредка. Только если видят в них… потенциал товара. Особого товара.

Он отпил из стакана, словно пытаясь смыть со рта вкус собственных слов.

—Я рыл информацию не один месяц. Но многое — в тумане. Они работают тихо, без свидетелей. Агентов, которых я пытался подослать… — он сделал резкий, отрезающий жест рукой, — раскрывали. Быстро. Это всё, что я о них знаю. Достаточно?

Кокабиэль медленно перевёл взгляд с фотографий на Джошуа. В его золотых глазах не было ни страха, ни волнения. Был холодный, алгоритмический анализ угроз. Он покачал головой: вопросов не было. Но в глубине сознания, в том месте, где жил голос, не принадлежащий ему, прозвучало:

«K… I… L… L… Интересные метки. Их души, должно быть, прокисли от гнили. Скоро, хозяин. Скоро у тебя будет много… очень много мерзких душ для меня. Я чувствую их отсюда — они пахнут страхом, жадностью и разложением. Идеальное топливо.»

Голос Сору прозвучал не как эхо, а как низкий, басистый смех, наполняющий внутреннее пространство. Меч на поясе под пальто едва заметно дрогнул, жадно.

Кокабиэль внешне не отреагировал. Он снова взглянул на Джошуа.

—Ты знаешь, где они скрываются?

Джошуа покачал головой, и на его лице впервые мелькнула тень досады.

—Знаю… но это не точная информация. У них несколько точек. Вероятных. Лачуг на нижних ярусах, заброшенных цехов, складов у старых шлюзов. Нужно проверить всё. Методично, тихо. — Он поднялся, его тень упала на карту города, лежавшую под стеклом на столе. — Если ты готов… выдвинемся прямо сейчас. У нас есть окно. Смена патрулей, плановое отключение парового освещения в одном из секторов. Идеальная мгла для начала охоты.

Кокабиэль поправил шляпу, её поля скрыли верхнюю часть лица, оставив видимыми только жёсткую линию рта и холодный блеск глаз в тени.

—Готов, — сказал он, и в этом одном слове была окончательность занесённого клинка, тишина перед бурей, и пустота сосуда, готового наполниться обещанной кровью. — Как никогда.

Величественный город, этот колосс из стали и пара, вновь поглотил их, но теперь они шли не его сияющими артериями, а грязными, пульсирующими капиллярами на его изнанке. Вдвоём — он и Джошуа — они были парой теней, движущихся против течения. Лишние глаза были смерти подобны. Город вокруг них кишел слепой, механистичной жизнью: трамваи выли на поворотах, паровые гудки орали смены, тысячи ног стучали по мостовой, а с виадуков, будто не замечая их, проносились гружёные вагонетки. Каждый здесь был винтиком, занятым своим делом на великом заводе под названием Аркадия. Они же были сором, проскальзывающим между шестернями.

Джошуа вёл безошибочно, его фигура в идеальном пальто мелькала в проёмах ржавых лестниц, ныряла в клубы пара из аварийных клапанов, скользила по узким карнизам над пропастями между корпусами. Кокабиэль следовал за ним, его новые туфли находили опору на скользкой металлической крошке, шляпа защищала от брызг масла и внезапных струй конденсата. Они двигались против шума, против света, против течения жизни, углубляясь в молчаливые, заброшенные районы, где величественный рёв города превращался в глухой, больной гул, а воздух густел от запаха затхлой воды, ржавчины и забытья.

Окраины. Здесь великий механизм давал сбой. Гигантские корпуса цехов стояли с выбитыми стёклами, похожие на черепа исполинских роботов. Мостовые проваливались, обнажая клубящиеся паром трубы. И среди этого индустриального кладбища Джошуа указал на первую цель: склад. Низкое, длинное здание из потемневшего кирпича, с крышей, провалившейся в нескольких местах, как разбитый череп. Окна были забиты досками. Мёртвое место.

Они прижались к холодной стене соседнего строения. Кокабиэль уже сделал шаг, собираясь бесшумно слиться с темнотой и просочиться внутрь на разведку, но рука Джошуа, тяжёлая и цепкая, впилась ему в предплечье.

— Стой, — прошипел гангстер, его глаза, прищуренные, втягивали темноту, а ноздри слегка вздрагивали. — Там кто-то есть. Варкуют, суки. Чую их. — Он обернулся к Кокабиэлю, и в его взгляде не было сомнений, только ледяная решимость мясника. — Всё делаем резко. Но нам нужен хоть один живой. Помни. Хоть пытками. Хоть обломком ребра в глаз. Нам нужна информация.

Кокабиэль кивнул один раз, коротко. Слова были излишни. Плащ на нём распахнулся бесшумным взмахом крыла летучей мыши, и в левую руку, привычную к весу, лёг Сору. Ткань, обёртывающая клинок, сама собой размоталась и сползла, будто живая, обнажая лезвие, которое в тусклом свете не отражало, а, казалось, впитывало окружающий мрак, оставляя лишь тусклый, багровый отсвет в самой своей сердцевине.

Без лишнего разбега, используя выступы кирпичной кладки и ржавые трубы, Кокабиэль взметнулся наверх, как тень, брошенная внезапным порывом ветра. Через несколько секунд он уже лежал на наклонной, полуразрушенной крыше, его тело слилось с линией конька. Он подполз к краю провала, к дыре, зияющей, как рана, и заглянул внутрь.

Ад. В миниатюре.

Внутри царил полумрак, разрываемый лишь неровным светом костра, пылавшего в разрезанной бочке. Воздух был густым и сладковато-прогорклым — смесь гари, пота и чего-то ещё, от чего сводило желудок. Двое. Два человека в грязных, пропотевших одеждах. Они стояли у бочки, перебрасывались хриплыми, неразборчивыми фразами, изредка сплёвывая в огонь. Рядом — стол, сколоченный на скорую руку из гнилых досок.

Но это было не самое страшное.

В трех метрах от них, прямо на земляном полу, покрытом мусором и окалиной, лежала куча. Не вещей. Тел. Четыре тела. Раздетые догола, выброшенные, как отходы. Мужчина. Женщина. Старик с впалой грудью. И… мальчик. Лет пятнадцати. Их кожа в неровном свете костра казалась неестественно белой и восковой, покрытая чёрными, уже засохшими дорожками крови из аккуратных, смертельных ран. Мерзкие мрази даже не потрудились их прикрыть или унести. Они потрошили груду жалкой одежды, снятой с убитых, швыряя тряпьё в костёр, где ткань вспыхивала и корчилась, наполняя воздух едким запахом гари.

Кокабиэль не чувствовал ярости. Не чувствовал отвращения. Он ощутил абсолютную, кристаллически чистую пустоту. Пустоту, в которой не осталось места ни для чего, кроме одного решения. Картина внизу была последним аргументом, последним гвоздем в крышку грома моральных сомнений. Джошуа не лгал. Здесь не было места переговорам. Только санитарная зачистка.

Его пальцы сжали рукоять Сору чуть крепче. Меч отозвался тихим, сдавленным гулом, будто хищник, учуявший близкую кровь. Внизу, у костра, один из мразей что-то захохотал, тыча пальцем в что-то в одежде старика.

Кокабиэль отодвинулся от края, встретился взглядом с Джошуа, который снизу, из тени, наблюдал за ним. Взгляд гангстера был вопросом. Взгляд архангела стал приговором. Он кивнул один раз. Вниз.

Кокабиэль не спрыгнул — он растворился в воздухе и материализовался в десяти шагах от костра, его появление было нарушением физики, немым взрывом тишины. Свет пламени дрогнул, отпрянув от его фигуры, будто испугавшись. Он вышел из мрака не как человек, а как воплощённая угроза, каждый его шаг отдавался в ржавых стенах не звуком, а сдавленным давлением, заставлявшим газы в трубах шипеть тревожнее.

— ТЫ КТО ТАКОЙ, СУЧАРА?! — взревел тот, что был крупнее, инстинкт животного, почуявшего альфа-хищника, заставил его выпрямиться, но в голосе уже звенела трещина. — А НУ ВАЛИ ОТСЮДА, ИНАЧЕ СДОХНЕШЬ!

Слова повисли в тяжёлом воздухе и умерли, не дождавшись ответа. Кокабиэль продолжал идти. Медленно. С каждым его шагом по полу, покрытому угольной пылью и окалиной, расходились невидимые круги тяжести. И тогда он перестал сдерживать то, что клокотало внутри.

Аура.

Она не вырвалась. Она разверзлась. Волна багровой, пульсирующей энергии, не света, а сгущённой воли, хлестнула от него во все стороны. Воздух затрепетал и загудел, как струна, перетянутая до предела. 

Доски на стенах затрещали. Двое мужчин не успели даже вскрикнуть. Невидимый молот, выкованный из чистого, леденящего душу превосходства, ударил их сверху, пригвоздив к полу. Раздался двойной, глухой стук — это их черепа и ключицы ударились о каменную плиту. Они не могли пошевелиться. Не могли дышать. Только их глаза, выпученные от ужаса, следили за приближающейся тенью.

Из кончиков пальцев Кокабиэля, будто чёрные, разумные змеи, выползли нити мироздания. Не все пять — лишь те, что отвечали за Материю и Пространство. Они не сверкали. Они впитывали в себя остатки света, оставляя после себя следы абсолютной пустоты. Беззвучно, с неотвратимостью судьбы, они рванули вперёд. Одни обвили запястья, другие — лодыжки того, что был поменьше. Но главная петля, точная и беспощадная, затянулась вокруг его шеи.

Нити дёрнулись. Тело, скованное аурой, с противным скрежетом суставов оторвалось от пола и потащилось по земле, оставляя мокрый след страха, прямо к ногам Кокабиэля. Мужчина трепыхался, как рыба на крючке, его лицо, перекошенное в немой гримасе, стало багровым. Изо рта вырывались хриплые, клокочущие звуки. Он был игрушкой в невидимых руках.

Обнаженный Сору был готов к резне. Кокабиэль взмахнул. Воздух разрезался с тонким, свистящим звуком, будто его разорвал коготь невидимого ястреба.

Ш-х-х-пыщ!

Последовал глухой, мясной удар, полный и сочный. Не крик — а именно удар. Что-то тёмное и тяжёлое шлёпнулось на пол с густым, отвратительным хлюпаньем. Это была нога. Отрезанная ровно по колено, она лежала отдельно, сапог всё ещё был на ней. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь бульканьем и шипением крови, хлещущей из культи под чудовищным давлением и брызгающей на раскалённые стенки бочки. Потом пришло осознание. И дикий, нечеловеческий, протяжный вой, полный такой агонии, от которой сжимаются внутренности даже у самого чёрствого наблюдателя. Он выл, как раненный зверь, захлёбываясь собственной кровью, текущей теперь и изо рта.

Кокабиэль наклонился. Его голос, когда он заговорил, был тихим, ровным и холодным, как сталь в морозильной камере. В нём не было ни гнева, ни удовольствия. Только констатация факта.

— Хватит выть, псина. Где вы прячетесь? Где ваши главари?

Мужчина не мог ответить. Его мир сузился до вселенской, пожирающей боли. Он лишь хрипел, глаза закатывались, по лицу, смешиваясь с кровью, текли слюни и слёзы. 

Кокабиэль с лёгкой, почти небрежной мысленной командой ослабил хватку нитей на шее. Тело с глухим, влажным хлопком рухнуло в лужу собственной крови и отходов, сотрясаясь в истерических рыданиях.

В этот момент из тьмы, как призрак, выплыл Джошуа. Его внимание было приковано ко второму бандиту, всё ещё прижатому к полу аурой Кокабиэля. На лице гангстера не было ни тени сомнения или жалости — только холодный, профессиональный расчёт. Он не стал говорить. Он распахнул полы своего безупречного пальто, и в его руках материализовался компактный, с коротким стволом и круглым магазином, аркадийский автомат. Без предупреждения, не меняя выражения лица, он нажал на спуск.

Тра-та-та-та-та!

Оглушительная, рвущая тишину очередь. Не раскатистая, а именно рвущая. Языки пламени на мгновение осветили его каменные черты. Пули не из свинца, а из закалённой стали, разогнанные сжатым паром, со свистом впились в ноги лежащего мужчины. Не просто пробили — они разнесли их. Брызги крови, обрывки ткани и осколки кости веером разметало по полу. Крик, который издал бандит, был пронзительным, визгливым, полным абсолютного, животного понимания того, что его жизнь теперь — это боль.

— МОЛЮ! ЗАЧЕМ?! Я ВСЁ СКАЖУ! — захлёбывался он, руки судорожно хватались за раздробленные остатки своих ног.

Кокабиэль, не отрывая ледяного взгляда от своего «подопечного», медленно, с театральной чёткостью, поднял Сору. Багровый клинок, наконец обнажённый, жадно сверкнул в свете костра. Он не стал рубить. Он вонзил его. Остриё со звуком, похожим на разрываемую плотную ткань, вошло во вторую ногу искалеченного бандита, и прошло навылет, пригвоздив ногу к полу. Тот издал звук, средний между скулёжем и хрипом, и его тело обмякло, сознание поплыло.

— НЕ НАДО… ЗАПАДНАЯ… ВЕНТИЛЯЦИОННАЯ ШАХТА… НА ОКРАИНЕ… — выдохнул первый бандит, увидев эту немую демонстрацию. Слова вылетали пузырями кровавой пены. — ТАМ… ПРИЮТ… БОЛЬШЕ… НЕ ЗНАЮ…

Кокабиэль бросил на него взгляд, полный такого леденящего презрения, что казалось, воздух вокруг покрылся инеем.

— Тише, — прошипел он. — Ты не умрёшь. Пока.

— Спасиб… — успел прохрипеть бандит, и в его глазах на миг мелькнула безумная, недостойная надежда.

Она погасла в следующее мгновение.

Кокабиэль выдернул Сору из пола. Он даже не взмахнул — просто провёл лезвием по вертикальной дуге перед собой, от макушки до промежности. Движение было таким быстрым и точным, что казалось почти нереальным.

Раздался звук. Не громкий. Влажный, рассекающий, похожий на то, как очень острый нож разрезает спелый арбуз. Шл-и-и-ип.

Тело бандита не упало. Оно… разъехалось. Две абсолютно симметричные половины медленно, с мерзким, сочным хлюпаньем, сползли друг с друга и рухнули в разные стороны. Плюх. Плюх. Звук падающего мяса был оглушительно звонким в тишине склада. На полу, между двумя половинками, разом расползлась тёплая, дымящаяся на холодном воздухе груда — сизые петли кишечника, тёмно-бордовые куски печени, розоватые лёгкие. Запах ударил в нос — медный, сладковатый, с едкой нотой желудочного сока.

Кокабиэль взмахнул клинком одним резким, отрывистым движением. Сверкающая дуга из алой жидкости описала в воздухе полукруг и хлопнулась о дальнюю стену. Сору в его руке дрогнул, и багровая ткань, как послушная змея, выползла из рукояти и плотно обвила лезвие, впитывая остатки крови с тихим, довольным шипением. Меч был убран в потайной карман, и лишь едва уловимое, волчье тепло исходило теперь от скрытого оружия.

Он повернулся к Джошуа. Второй бандит лежал неподвижно. Между его нахмуренных бровей зияла аккуратная, дымящаяся дырочка. Совершенно точный выстрел. Никакой лишней жестокости, только максимальная эффективность. Взгляд Джошуа, встретившийся со взглядом Кокабиэля, был ясен. Никаких вопросов. Никаких сожалений.

— Западная вентиляционная шахта, — голоса их прозвучали в унисон, холодные и решающие. — На окраине.

Джошуа кивнул, проверяя магазин своего автомата. Кокабиэль поправил шляпу, её поля снова отбрасывали глубокую тень на верхнюю часть его лица. Склад был мёртв. Только костёр теперь потрескивал, пожирая последние лохмотья, и тяжелый, сладковато-мясной запах висел в воздухе, как похоронный звон по тем, кто выбрал не ту сторону в начинающейся войне.

Их тени, длинные и негнущиеся, скользнули по кровавому полу и растворились в чёрном зеве дверного проема. Охота только начиналась.

Смысла идти по остальным точкам не было. Информация, вырванная из глотки умирающего вместе с хрустом костей и запахом палёной плоти, была единственной, имеющей цену. Кокабиэль и Джошуа двигались сквозь ночь Аркадии, два хищника, безошибочно нашедших след.

Западная вентиляционная шахта оказалась не просто техническим сооружением. Это был монолит из потемневшего бетона и ржавого металла, вросший в землю на самой границе города, там, где величественный рёв механизмов стихал до глухого, больного стона. Вокруг — пустырь, заваленный строительным мусором, остовы брошенных вагонеток, груды шлака, поблескивающего в лунном свете угольной крошкой.

Первое, что они сделали — замерли, слившись с тенями. Разведка. Джошуа, прижимаясь спиной к холодному бетону, медленно обошёл периметр, сканируя взглядом каждую тёмную нишу, каждую груду мусора. Кокабиэль замер наверху, на остатках фермы перекрытия, его новое пальто делало его частью ночного неба.

На удивление — тихо. Спокойно. Слишком тихо для логова, где, по словам бандита, кипела жизнь.

Лишь двое. Не охранники в привычном понимании — обычные работяги в засаленных куртках, с лицами, стёртыми тяжёлой жизнью и дешёвым пойлом. Они курили у входа, привалившись к ржавой бочке, перебрасываясь редкими, ленивыми фразами. Ничего особенного. Ни оружия на виду, ни настороженности. Либо они были прикрытием, настолько ничтожным, что о нём не стоило и думать, либо просто местные, которым посчастливилось работать в неправильном месте в неправильное время.

Кокабиэль скользнул вниз без звучнее падающего листа. Вдвоём они двинулись вперёд, в чрево шахты.

Внутри воздух стал другим — густым, спёртым, пропитанным запахом сырости, машинного масла и ещё чего-то… тошнотворно-сладковатого. Тусклые газовые лампы на стенах бросали дрожащий, болезненный свет на грубую кирпичную кладку, покрытую слоем вековой копоти.

Они прошли метров двадцать, когда коридор расширился, превратившись в подобие предбанника. И там, прямо перед ними, стояли двое.

Ничем не примечательные мужчины. Один — худой, с впалыми щеками и бегающими глазами. Второй — грузный, с бычьей шеей и руками, похожими на окорока. Они стояли друг напротив друга, что-то бурно обсуждая, размахивая руками. Их голоса, гулкие и хриплые, эхом отражались от стен. За ними, в полумраке, угадывался проход — тёмный зев, ведущий глубже, в самое сердце. Они что-то охраняли.

Их движения были быстрыми. Ловкими. И, самое главное, абсолютно отработанными.

Джошуа не целился — он просто вскинул руку с пистолетом, и голова худого дёрнулась назад, разбрызгивая тёмное в дрожащем свете лампы. Брызги легли на стену кривым веером. Тело ещё падало, когда Кокабиэль уже был возле второго. Сору даже не пришлось обнажать полностью — багровая ткань, обвивающая лезвие, хлестнула вперёд, оборачиваясь вокруг толстой шеи. Рывок. Хруст, сухой и отчётливый, как треск сухой ветки. Тяжёлое тело рухнуло на пол, даже не успев осознать, что умерло. В унисон. В мгновение ока.

Тишина, на миг воцарившаяся после этих двух, приглушённых звуков смерти, была оглушительной. Они перешагнули через тела и двинулись вперёд, в зев прохода.

И тут Кокабиэль увидел пол. Вернее, то, что было на нём.

Кровь. Не просто пятна или брызги. Её было много. Очень много. Она въелась в бетон, в стыки между кирпичами, запеклась тёмными, почти чёрными корками в углах. Кто-то старательно, с остервенением, оттирал её. Мыли, скребли, заливали чем-то едким, от чего воздух здесь казался ещё тяжелее. Но кровь оставалась. Она просочилась в поры камня, затекла в микроскопические щели между кирпичной кладкой, и теперь, в тусклом свете, эти тёмные прожилки выглядели как карта вен на теле больного, гниющего организма.

Кокабиэль остановился на мгновение. Его ноздри слегка расширились, втягивая воздух. В этом запахе, помимо сырости и химии, жило нечто иное — эхо чужой боли, застывшей агонии, въевшейся в стены так же глубоко, как и эта кровь. Сору на его поясе дрогнул, издав едва уловимый, довольный гул. Хорошее место. Плодородное.

Джошуа, не останавливаясь, двинулся дальше, и Кокабиэль последовал за ним.

Звук появился не сразу. Сначала — низкий, вибрирующий гул голосов, потом — отдельные всплески: выкрик, хохот, звон стекла, глухой удар, от которого содрогнулись стены. В логове кипела жизнь. Та самая, которой и должна кипеть нора, полная хищников, падали и их добычи.

Они замерли на пороге, у самого входа в основное помещение. Две тени, слившиеся с чёрным провалом двери.

Внутри было шумно, грязно и страшно.

Человек двадцать, не меньше. Кто-то сидел за сколоченными столами, уткнувшись в карты и мутные кружки. Кто-то стоял у стен, лениво следя за происходящим. В углу трое яростно, со смачными, хлюпающими звуками, месили кулаками чьё-то уже бессознательное тело — просто так, для острастки или от скуки. Рядом с ними двое торговались, разложив на ящике какие-то свёртки, блеснувшие в свете лампы металлическими деталями. А в центре, у бочки с огнём, сидел крупный, лысый детина, запрокинув голову, и хохотал — громко, раскатисто, безумно. Его смех перекрывал общий гул, врезался в уши, заставлял вздрагивать даже своих.

Кокабиэль смотрел на это сквозь щель в двери, и его золотые глаза впитывали каждую деталь, каждое лицо, каждое движение. Его рука легла на рукоять Сору, и меч отозвался горячей, пульсирующей волной предвкушения.

— Сколько их здесь? — прошептал он одними губами.

Джошуа, прильнувший к другой стороне проёма, чуть заметно покачал головой. Потом его палец медленно поднялся, указывая в глубину зала, туда, где за спиной хохочущего верзилы, в полумраке, угадывался ещё один проход. Более тёмный. Более глубокий. Там, в тени, мелькнула чья-то фигура. Высокая. В длинном плаще чужеродного покроя.

«К».

Кокабиэль кивнул. План созрел мгновенно, без слов. Джошуа берёт на себя внешний круг, шум и хаос. Кокабиэль идёт вглубь, к цели. К «К» и тем, кто за ним.

Он сделал шаг вперёд, в тень, и его фигура окончательно растворилась во мраке. Остался только тихий, едва слышный шёпот, сорвавшийся с его губ и обращённый не к Джошуа, а к тому, кто жил в багровом клинке:

— Накормлю.

В голове Кокабиэля прозвучал голос — низкий, вибрирующий, полный предвкушения плотоядного зверя, наконец-то дорвавшегося до долгожданной добычи.

— Наконец-то ты используешь меня по назначению, хозяин. — Сору говорил, и каждое его слово отдавалось в костях архангела тёплой, пульсирующей волной. — Да начнётся… резня.

Сцена осветилась.

Это был не бой. Это был спектакль. Театр одного акта, имя которому — геноцид организации, посмевшей называть себя людьми.

Начало было положено в тот миг, когда две тени отделились от стены и влетели в толпу.

Джошуа не стрелял — он жал на спуск и водил стволом автомата слева направо, методично, как садовник, поливающий клумбу из шланга. Но вместо воды — стальные, разогнанные паром пули. Они не просто пробивали тела — они разрывали их. Первая очередь срезала троих, стоявших плечом к плечу. Кровь, ошмётки плоти, брызги мозгов — всё это веером разлетелось по стене за их спинами, рисуя абстрактное полотно в багровых тонах.

И началось.

Крики. Сначала непонимающие, злые. Потом — пронзительные, полные ужаса. А потом — только вой, хрипы и бульканье.

Кокабиэль не бежал — он танцевал. Танец, которому его научил Хайдзо. Танец смерти, где каждое движение выверено, каждый взмах — приговор. Сору в его левой руке пел. Багровое лезвие описывало дуги, круги, вертикальные и горизонтальные линии, и за каждой линией оставалось тело. Иногда — часть тела.

Но левая рука тоже не бездействовала.

Из кончиков пальцев правой руки, повинуясь не столько осознанному приказу, сколько инстинкту, вырвались нити. Чёрные, тонкие, но прочные, как стальные тросы. Пока что они были лишь грубым инструментом, далёким от того изящного владения, к которому стремился Кокабиэль. Но в ближнем бою, в этой мясорубке, даже их примитивное использование превращало архангела в машину смерти.

Одна нить хлестнула вперёд, обвилась вокруг шеи ближайшего бандита и дёрнула. Тот, даже не успев вскрикнуть, взлетел в воздух, захлёбываясь собственным криком, и рухнул прямо под ноги Кокабиэлю, где Сору уже ждал его — короткий, точный удар в основание черепа, и тело обмякло.

Другая нить — не обвивала, а пронзала. Кокабиэль даже не глядя метнул её в сторону, и чёрный жгут, заострившись на конце, вошёл в грудь здоровенного детины, пытавшегося зайти сбоку. Нить прошла сквозь плоть, сквозь рёбра, сквозь сердце и вышла из спины, забрав с собой фонтан тёмной крови. Тело рухнуло, даже не дёрнувшись.

Третья, четвёртая, пятая — нити работали как хвосты, как дополнительные конечности, которых не было у обычных людей. Они хлестали, душили, притягивали, отбрасывали. Кокабиэль не управлял ими с той тонкостью, с какой хотел бы — но в этой бойне, среди запаха крови и криков умирающих, даже такой грубой силы хватало с лихвой.

Стиль бога крови не требовал магии — только мастерства, только понимания анатомии, только той пустоты внутри, которую Хайдзо выжег в нём за годы тренировок. Кокабиэль видел не людей — он видел сосуды, артерии, сухожилия. Он знал, куда ударить, чтобы кровь хлынула фонтаном. Знал, где полоснуть, чтобы противник захлебнулся ею за секунду. Знал, как заставить тело истечь досуха за мгновения.

Первый — удар в шею, чуть ниже уха. Сонная артерия. Кровь брызнула на пол, на стены, на лицо Кокабиэля, но он даже не моргнул. Второй — глубокий порез в пах. Бедренная артерия. Мужчина рухнул, пытаясь заткнуть рану руками, но кровь хлестала сквозь пальцы, заливая пол тёплой, скользкой лужей. Третий — вертикальный удар, рассекающий грудную клетку. Сердце, перерубленное пополам, сделало последний судорожный толчок и затихло.

Кокабиэль двигался среди них, как коса среди колосьев. Его лицо оставалось каменной маской, золотые глаза не выражали ничего, кроме холодной, расчётливой пустоты. Он не наслаждался — он работал. Работал так, как его учили.

Аура — вот что действительно работало безупречно. Багровая, пульсирующая волна давила на бандитов, прижимала к полу, заставляла задыхаться от страха прежде, чем клинок или нити касались их плоти. Она не убивала — она подготавливала жертву, делала её беспомощной, лёгкой добычей. Те, кто пытались бежать, спотыкались, падали, и нити тут же подхватывали их, подвешивая в воздухе, где Сору добивал их одним точным ударом.

Кто-то попытался бежать к выходу. Кокабиэль даже не взглянул в его сторону — просто метнул Сору, и меч, описав в воздухе багровую дугу, вонзился беглецу между лопаток, прошив сердце насквозь. Ткань рукояти, повинуясь мысленному приказу, дёрнулась, возвращая оружие в руку хозяина. А нити тем временем уже подхватили следующую жертву, подтянули её поближе, чтобы клинок мог продолжить свою работу.

Кто-то пытался стрелять. Кокабиэль уклонялся. Не магией — рефлексами, отточенными до абсолютного совершенства. Пули проходили в миллиметре от его тела, и он даже не вздрагивал. Просто продолжал свой танец. Иногда, если стрелок оказывался слишком назойливым, нить пространства (он ещё не умел пользоваться ею по-настоящему, но грубое физическое воздействие — протянуть чёрный жгут и проткнуть горло — было доступно) решала проблему мгновенно.

Кто-то падал на колени, молил о пощаде. Сору не слушал молитв. Нить обвивала шею молящегося, поднимала его в воздух, и багровый клинок входил в беспомощное тело, не встречая сопротивления.

Разрывы плоти были слышны везде. Хруст ломаемых костей смешивался с влажным, чавкающим звуком, с каким клинок входил в живую ткань и выходил из неё. Кровь хлестала из артерий, заливая пол, стены, потолок. Она делалась скользкой под ногами, и трупы падали с глухим, мокрым стуком, скользя в лужах собственной крови.

Это была резня. Кровавая, беспощадная, тотальная.

Джошуа перезарядил автомат, даже не глядя на то, что творилось вокруг. Его лицо оставалось каменным, только в глазах горел холодный, расчётливый огонь. Он не наслаждался — он работал. Его выстрелы были точными, экономными: голова, голова, голова. Никакой театральности. Только эффективность мясника на бойне.

И среди этого ада, в кровавом месиве, которое всего пять минут назад было логовом банды, в стороне, у дальней стены, стояли ОНИ.

Четверо.

«К» — в длинном, чужеродного покроя плаще, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. От него исходило странное, давящее чувство — не аура, не магия, а что-то иное, чужое, неправильное для этого мира. Он стоял неподвижно, как статуя, и его голова была слегка повёрнута в сторону кровавой бойни.

«I» — толстый, в дорогом, но безвкусном костюме, заляпанном сейчас чужой кровью. Его масляная улыбка исчезла, сменившись нервным подёргиванием щеки. Он переминался с ноги на ногу, явно желая оказаться где угодно, только не здесь.

И братья «L» — два похожих, но разных лица. Одно — с тупой, животной злобой, сжатые кулаки, готовые ринуться в драку. Второе — с изощрённой, садистской усмешкой, которая теперь, глядя на гибель своих людей, стала только шире. Ему нравилось. Нравилось смотреть, как умирают другие. Даже свои.

Они стояли в стороне и наблюдали.

За тем, как их организацию выкашивают двое мужчин.

Они смотрели, как десятки их бойцов — наёмников, убийц, головорезов — превращаются в кровавое месиво, в груды мяса, в лужи, растекающиеся по полу их собственного логова. Смотрели, как стены, которые они считали надёжной крепостью, обагряются кровью их людей. Смотрели, как воздух наполняется запахом смерти, железа и ужаса.

Кровавое месиво, обагрившее логово, было для них… шуткой.

— Забавно, — голос «К» прозвучал тихо, но в нём слышалась сталь. Он даже не взглянул на братьев. — Один — явно профессиональный мясник, местный, аркадийский. Таких я видел. А второй… — он сделал паузу, его взгляд из-под капюшона впился в беловолосую фигуру, танцующую с багровым клинком и чёрными, хлещущими во все стороны нитями. — А второй — не отсюда. Совсем не отсюда. Интересно.

— Надо валить! — взвизгнул «I», хватаясь за пистолет. — Пока они не добрались до нас!

— Заткнись, — рявкнул «L» с тупой мордой, но рука его тоже потянулась к оружию.

— Нет, — остановил их «К», и его голос пригвоздил всех к месту. — Не вмешиваться. Пусть играют. Это только начало.

Второй «L» — тот, с садистской усмешкой — облизнул губы, глядя, как очередной бандит, подвешенный за шею чёрной нитью, дёргается в воздухе, пока багровый клинок не входит в его грудь.

— А он мне нравится, — прошептал он. — Такой… аккуратный. Интересно, как он будет кричать, когда мы до него доберёмся?

Кокабиэль не видел их. Не мог видеть в этом хаосе. Но он чувствовал. Чувствовал их взгляды на своей спине, холодные, оценивающие. И ещё он чувствовал, как Сору пульсирует в его левой руке всё сильнее, всё жарче, всё голоднее.

— Они здесь, хозяин, — прозвучал в голове голос меча. — Четверо. Их души пахнут по-разному. Страх, жадность, злоба… и что-то ещё. Что-то… чужое. Не спеши. Пусть насладятся зрелищем. Это сделает их мясо только вкуснее.

Кокабиэль не ответил. Он просто продолжал свой Танец. Левая рука с Сору крушила, резала, убивала. Пальцы же правой руки выпускали нити, которые хлестали, душили, подвешивали, притягивали новые жертвы под лезвие. Его пальто, когда-то безупречное, теперь было тяжёлым от чужой крови, пропитанным насквозь. Но это была не его кровь. Это была плата, дань, собираемая с каждого, кто посмел встать на его пути.

Резня продолжалась. И это был только первый акт.

Где-то в глубине его сознания, на самом дне той пустоты, которую выжег в нём Хайдзо, мелькнула мысль: «Аркадий. Я ещё вернусь к тебе. И тогда ты научишь меня тому, что мне нужно. Ты покажешь, как использовать эти нити по-настоящему. А пока… пока я просто делаю то, что умею лучше всего.»

Сору довольно загудел, впитывая очередную душу, и очередная чёрная нить, вырвавшись из пальцев правой руки, пронзила насквозь очередного бандита, пытавшегося уползти в угол.

Кокабиэль шагнул в следующий круг этого кровавого ада.

Первый акт спектакля был завершён.

Геноцид свершился.

Тишина, наступившая после последнего хрипа, последнего влажного удара падающего тела, была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Её нарушало только тихое шипение пара из повреждённых труб где-то в глубине стен, мерное кап-кап-кап с потолка — вода или что-то более густое — и слабый треск догорающих в бочке углей.

Кучи трупов лежали там, где их настигла смерть. В лужах собственной крови, которая всё ещё медленно растекалась, находя новые щели между кирпичами, впитываясь в землю, делая её скользкой и тёплой. Тела громоздились друг на друге там, где люди пытались бежать и падали, срезанные очередью или ударом клинка. Кто-то застыл с выпученными от ужаса глазами, всё ещё сжимая в руке оружие, которое не успел применить.

Кто-то был разрублен так, что внутренности вывалились наружу, застывая на холодном воздухе тёмными, склизкими грудами. Кто-то висел на нитях, всё ещё привязанный к балкам под потолком — Кокабиэль забыл их снять, да и нужды не было.

Это место больше не было логовом банды. Это стала бойня. Художественный беспорядок, который мог бы показаться прекрасным какому-нибудь безумцу, маньяку, возомнившему себя творцом. Но для обычного человека, для того, чей разум ещё не рассыпался под гнётом тьмы, эта картина была невыносима.

Кровь обагрила всё. Стены, некогда серые от копоти, теперь стали багрово-чёрными, с тёмными разводами, тянущимися вниз, к полам. Пол превратился в месиво из плоти, костей и той самой липкой жидкости, без которой тело не может жить. Трупов было так много, что взгляд отказывался верить, не в силах обработать это количество смерти.

Неподготовленный человек потерял бы сознание, едва переступив порог. А если бы и удержался на ногах — его вывернуло бы наизнанку от одного только запаха. Сладковатого, приторного, удушливого — запаха смерти, который въедается в лёгкие и остаётся там навсегда.

Джошуа перезарядил автомат, бросил беглый взгляд на дело своих рук и поморщился. Не от ужаса — от брезгливости. Его идеальное пальто было в грязи, крови и ошмётках плоти. Он снял шляпу, стряхнул с неё что-то липкое и надел обратно. Профессионал. Работа есть работа.

Кокабиэль стоял среди этого ада, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, но не от усталости — от перенасыщения. Сору пульсировал в руке, горячий, почти раскалённый, впитывая последние, ещё не успевшие улетучиться души. Меч был доволен. Сыт. Но не удовлетворён. Рядом с ним, привязанная к чёрным нитям, всё ещё болталась чья-то рука, оторванная в пылу боя — Кокабиэль даже не заметил, когда это случилось.

А в углу, у дальней стены, на небольшом возвышении, образованном штабелями ящиков, стояли ОНИ.

Четверо, которые смотрели на этот кошмар и… смеялись.

Братья L. Тот, что с тупой мордой, скалился, обнажая жёлтые зубы — звериный оскал, в котором читалось только одно: «Я хочу порвать их». Второй, с садистским прищуром, улыбался широко, открыто, смакуя зрелище, как гурман смакует изысканное блюдо. Ему было хорошо. Ему нравилось.

I — толстяк в дорогом костюме — нервно теребил пуговицу пиджака, но на его лице, сквозь страх, проступало что-то похожее на… любопытство? Или циничную оценку: «Сколько бы стоили такие убийцы на рынке?»

И К. В центре. В длинном, чужеродного покроя плаще, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Он стоял неподвижно, как статуя, но от него исходило такое давление, такая тяжесть, что даже сквозь запах смерти и гари Кокабиэль почувствовал это. Чужое. Неправильное. Пустота, но иного рода, нежели та, что жила в нём самом.

К заговорил первым. Его голос был спокоен, ровен, даже скучающ. Будто он обсуждал погоду или цены на уголь.

— Так, так, так. Значит, вы хотите нас убить? — он сделал паузу, словно давая слушателям возможность осознать абсурдность этой мысли. — Как интересно. В последний раз на нашу организацию покушались… где-то пару месяцев назад. Такая славная была компания. Человек десять. С оружием, с планами, с такой же… решимостью во взгляде.

Он усмехнулся. Звук был сухим, шелестящим, как шорох осенних листьев.

— У них был довольно-таки короткий период жизни после этого события. Вы хотите повторить их судьбу?

Его рука медленно поднялась.

Кокабиэль напрягся, пальцы сжались на рукояти Сору. Джошуа вскинул автомат, целясь прямо в грудь говорящего. Но К не спешил атаковать. Он просто смотрел на свою ладонь, и из неё… текло.

Чёрное месиво. Не кровь, не масло, не смола. Что-то иное. Жидкость, которая не подчинялась законам гравитации — она стекала, но не падала вниз, а как бы растекалась по воздуху, оставляя за собой тёмный, пульсирующий след. От неё веяло холодом, не физическим, а ментальным — холодом бездны, тем мраком, который не знает света, не помнит тепла, не верит в жизнь.

— Хотите, я покажу вам… — голос К стал глубже, в нём появились низкие, вибрирующие ноты, от которых закладывало уши, — …ужасы самой бездны?

Чёрная субстанция на его ладони запульсировала, начала расти, расползаться, принимая какие-то формы. Неопределённые, постоянно меняющиеся, но в каждой из них угадывалось нечто чудовищное — морды, когти, глаза, рты с рядами зубов.

Второй L — садист — облизнулся, глядя на Кокабиэля. Его брат сжал кулаки, готовясь ринуться в бой. I попятился назад, спрятавшись за спины остальных.

Напряжение в воздухе стало осязаемым. Оно смешивалось с запахом крови, давило на психику, заставляло сердце биться чаще. Тишина, воцарившаяся в зале, была предгрозовой — той самой, перед ударом молнии, когда воздух искрит и волосы на затылке встают дыбом.

Джошуа выдохнул сквозь зубы, его палец напрягся на спусковом крючке.

Кокабиэль медленно, очень медленно, перехватил Сору поудобнее. Нити, всё ещё свисающие с пальцев, зашевелились, готовые к броску. Аура, которую он сдерживал всё это время, начала просачиваться наружу — багровые, пульсирующие всполохи заиграли на стенах, смешиваясь с чернотой, исходящей от ладони К.

— Бездна? — голос Кокабиэля прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все. — Я уже был в бездне. Там скучно.

Глаза К под капюшоном блеснули — то ли удивление, то ли злость. Чёрная масса на его ладони дёрнулась, вытягиваясь вперёд, образуя нечто вроде щупальца.

Бой должен был начаться с секунды на секунду.

Воздух замер.

И в этой звенящей, предсмертной тишине Сору тихо загудел в руке Кокабиэля, предвкушая новую трапезу.

Первыми, кто ринулся в бой, были братья L.

Они кинулись на Кокабиэля одновременно, слаженно, как делали это сотни раз — двое хищников, знающих цену внезапности и грубой силы. Тот, что с тупой, животной злобой, пошёл в лоб — размашистые удары, цель которых была просто сокрушить, смять, раздавить. Второй, с садистской усмешкой, двигался иначе — скользил по краю, искал брешь, момент слабости, чтобы ударить точно и грязно, туда, где больнее.

В этот момент Кокабиэлю стало интересно.

Он уклонялся.

Не сражался — именно уклонялся. Его тело двигалось само, повинуясь рефлексам, вбитым годами тренировок с Хайдзо. Удары сыпались со всех сторон — тяжёлые, сокрушительные кулаки одного, быстрые, колющие выпады второго. Но между ними и телом Кокабиэля всегда оставался миллиметр. Волосок. Дыхание.

Ему было плевать.

Тренировки с богом смерти натренировали его до такой степени, что эти двое, при всём их опыте, при всей их жестокости, казались ему просто… детьми. Размахивающими руками в темноте. Он уклонялся от каждого удара, даже не глядя на нападающих — его золотые глаза были прикованы к фигуре в капюшоне, к К, который всё ещё стоял в стороне, наблюдая.

Но краем глаза, периферией сознания, он смотрел. Анализировал. Узнавал.

Братья L были быстры. Опытны. Их движения были отточены годами насилия. Тупой работал как таран, заставляя противника отступать, открываться. Умный ждал этого момента, чтобы ударить в спину, в почки, в шею. Они убивали так много раз, что их тела помнили эту механику, не требуя участия мозга.

Но для Кокабиэля они были открытой книгой. Каждое движение читалось за мгновение до того, как совершалось. Каждая атака предсказывалась по напряжению мышц, по дыханию, по блеску глаз. Он не просто уклонялся — он танцевал между ними, позволяя им выкладываться, уставать, злиться.

Ему было интересно абсолютно всё. Как двигаются убийцы, выросшие в этом мире машин и пара. Чем их стиль отличается от того, чему учил Хайдзо. Где их слабости, их привычки, их слепые зоны. Он впитывал информацию, как губка, и где-то в глубине его пустоты зарождалось понимание: эти двое — всего лишь инструменты. Опасные, но примитивные. Ими управляли. А значит, настоящая угроза — тот, кто держал поводок.

В это время Джошуа закрутился с I.

Толстяк в дорогом, заляпанном кровью костюме смотрел на приближающегося гангстера глазами, полными животного ужаса. Он боялся. Боялся так, как умеют бояться только те, кто всю жизнь прятался за спинами других, кто привык решать вопросы деньгами, а не кулаками.

Эта напыщенная свинья умела только торговать. Людьми. Детьми. Судьбами. Он знал цену всему и не видел ценности ни в чём. Но когда дело дошло до боя — до настоящей, грязной, кровавой схватки, где деньги не значат ничего, а решает только сила и воля, — он оказался просто куском дрожащего мяса.

Он стоял, буквально моля своими заплывшими глазками о пощаде. Его губы шевелились, беззвучно выплёвывая молитвы или обещания. Руки тряслись так, что пистолет, который он всё-таки достал, казался инородным предметом, случайно прилипшим к ладони.

Джошуа было плевать.

Он налетел на него, как поезд налетает на забытую на рельсах тележку. Короткий, резкий удар в живот — кулак, усиленный годами уличных драк и тренировок, вошёл в мягкое, податливое тело, выбивая воздух из лёгких вместе с последними остатками достоинства.

I сложился пополам, выронив пистолет, и рухнул на пол, прямо в лужу чужой крови. Он попытался отползти, загребая руками и ногами по скользкому, но Джошуа уже навис над ним, и ствол автомата упёрся прямо в лоб, между выпученных, налитых ужасом глаз.

И тогда I зарыдал.

Не просто заплакал — завыл. Громко, истерично, навзрыд, как ребёнок, которого наказали слишком сурово. Сопли, слёзы, слюни — всё смешалось на его физиономии в отвратительную маску страдания.

— Не надо! ПРОШУ! Остановись! — голос срывался на визг. — Я сделаю всё, что угодно! Всё, что скажешь! Деньги! У меня много денег! Все отдам! Только не убивай, пожалуйста, НЕ УБИВАЙ!

Он хватал Джошуа за штанину своими пухлыми, липкими пальцами, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуться ближе, спрятаться, стать маленьким и незаметным.

На лице Джошуа было каменное выражение.

Ни жалости. Ни презрения. Ни даже удовлетворения от вида поверженного врага. Абсолютно ничего. Он смотрел на эту корчащуюся внизу тварь и не видел смысла оставлять её в живых.

У него был только один интерес. Одна цель, которая привела его в этот кровавый ад. Он хотел избавить свой город от таких мразей. От тех, кто торгует людьми, кто разбивает семьи, кто превращает жизнь в товар. I был не человеком — он был симптомом болезни, гнилым зубом, который нужно вырвать, чтобы не гноил дальше.

Палец Джошуа напрягся на спусковом крючке.

— Пожалуйста… — прошептал I, зажмурившись, и из-под плотно сжатых век потекли новые ручьи слёз, смешиваясь с кровью на полу.

Где-то позади них, в центре зала, Кокабиэль всё ещё танцевал между братьями L, уклоняясь от их атак и терпеливо изучая своих противников. Сору молчал, ждал своего часа. Нити лениво шевелились в воздухе, готовые в любой момент превратиться из украшения в орудие смерти.

А К стоял в стороне, наблюдая за всем этим с непроницаемым лицом, скрытым капюшоном. Чёрная субстанция на его ладони пульсировала, росла, ждала своего часа.

Бой только начинался. И каждый из присутствующих уже сделал свой выбор.

И тогда Кокабиэль сказал сам для себя — достаточно.

Хватит изучать. Хватит ждать. Пора начинать действовать.

Его движения изменились. Неуловимо, почти незаметно для неподготовленного глаза, но братья L, с их звериным чутьём, почувствовали это сразу. Что-то в воздухе переменилось. Тень, танцующая перед ними, перестала быть просто мишенью — она превратилась в угрозу.

Взмахи Сору стали мелкими. Быстрыми. Царапающими.

Кокабиэль не старался убить. Пока нет. Он хотел наказать этих ублюдков. По-страшному. Не быстрой смертью, не милосердным ударом в сердце. Он хотел, чтобы они почувствовали. Чтобы каждый миг этой схватки врезался в их безумные мозги раскалённым тавром боли.

Первая кровь хлестнула из тупого.

Короткий, почти незаметный взмах — и глубокий порез вспорол предплечье, которым он пытался прикрыться. Мышцы, перебитые у самого сустава, обнажились, блеснув белизной сухожилий, прежде чем залиться алой жижей. Бандит даже не закричал — только дёрнулся, удивлённо глядя на свою внезапно отказывающую руку.

Второй, умный, попытался воспользоваться моментом, нырнуть под руку, ударить в бок. Но Сору уже ждал его — лезвие описало короткую дугу, и садист отдёрнул ногу с рассечённым бедром. Не глубоко, но достаточно, чтобы мышца, перебитая у самого паха, начала подёргиваться в судороге, отказываясь служить.

— Ах ты… — прошипел он, но в голосе не было боли — только азарт. Дикий, животный восторг.

Они не обращали внимания на ранения. Продолжали атаковать, несмотря на то, что их плоть начала разъезжаться, размокать под собственной кровью. Несмотря на то, что мышцы, перерезанные в ключевых местах, отказывали, делая движения всё более рваными, неточными.

Они нападали всё яростнее. Всё безумнее.

Кровь хлестала из ран, заливая пол, брызгая на стены, на лицо самого Кокабиэля. Тупой пропустил ещё один удар — по касательной, срезавший кусок щеки вместе с ухом. Он даже не вздрогнул — только зарычал и бросился вперёд, пытаясь схватить врага голыми руками. Умный получил глубокий порез вдоль рёбер — лезвие прошло так близко к костям, что на миг показалось, будто они зазвенели.

Но задеть Кокабиэля они не могли.

Абсолютно никак.

Тренировки с Хайдзо сделали своё дело. Для них это было сложнее, чем казалось. Гораздо сложнее. Но братьям L было плевать. Для их отбитого, безумного разума происходящее было всего лишь игрой. Игрой, где они могли упиваться сражением, болью, кровью — своей и чужой.

— ДАВАЙ! — заорал тупой, размазывая по лицу кровь из рассечённой щеки. — ЕЩЁ! Я ХОЧУ ЕЩЁ!

— Как же это… сладко… — прохрипел умный, сплёвывая кровавую слюну и скалясь в безумной улыбке.

А в стороне, у стены, I уже не мог ни упиваться, ни бояться.

Его время было окончено.

Джошуа не стал тянуть. Не стал упиваться своей властью, не стал наслаждаться мольбами. Он просто нажал на спуск.

Короткая очередь в упор. Звук выстрелов в закрытом помещении ударил по ушам, перекрыв на миг даже вой сражающихся.

Тело I дёрнулось, выгнулось дугой и обмякло. Голова, превратившаяся в кровавое месиво, глухо стукнулась об пол. Из-под черепа растеклась тёмная, густая лужа, смешиваясь с кровью тех, кого этот человек когда-то продал, обманул, отправил на смерть.

Джошуа опустил автомат и посмотрел на труп.

Ни торжества. Ни удовлетворения. Ни даже облегчения. Он просто глядел на мёртвую плоть, на жирную свинью, которая посмела омрачить этот город своим существованием. Которая считала, что чужие жизни — это товар, что можно покупать и продавать людей, как детали для машин.

— Один готов, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. Его голос был ровным, спокойным, будто он отметил выполненный пункт в списке дел.

Он перевёл взгляд на центр зала, где Кокабиэль продолжал свой танец с братьями L. Те уже напоминали два кровавых фонтана — из десятков ран хлестала кровь, заливая их с ног до головы, превращая в подобия мясных туш, которые почему-то продолжали двигаться, атаковать, жаждать.

И среди этого кровавого хаоса, в стороне, у дальней стены, стоял К.

Он не двигался. Не вмешивался. Не пытался помочь своим подручным или сбежать. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал. Чёрная субстанция всё ещё пульсировала на его ладони, готовая в любой момент выплеснуться наружу, но он не спешил.

Он ждал.

Ждал того момента, когда очередь дойдёт и до него.

Кокабиэль, уклоняясь от очередного выпада тупого и одновременно отбивая атаку умного, краем глаза видел эту неподвижную фигуру. Чувствовал этот взгляд, тяжёлый, давящий, изучающий.

Сору в его руке загудел громче — меч тоже чувствовал присутствие К, чувствовал ту чужую, неправильную силу, что таилась под капюшоном.

— Скоро, — прошептал Кокабиэль, обращаясь то ли к мечу, то ли к самому себе. — Скоро и до тебя доберёмся.

А пока… пока нужно было закончить с этими двумя. С этими безумными псами, которые, даже истекая кровью, продолжали рваться в бой, не замечая, что их тела уже наполовину мертвы.

Тупой замахнулся, целя в голову, но кулак, лишённый мышечного контроля, прошёл в метре от цели. Он пошатнулся, попытался удержать равновесие, но ноги, с перерезанными сухожилиями, подкосились, и он рухнул на колени, прямо в лужу собственной крови.

Умный попытался добить, пока Кокабиэль отвлёкся, но Сору описал полукруг, и пальцы, тянувшиеся к горлу архангела, упали на пол раньше, чем их хозяин понял, что произошло.

Он замер, глядя на свои культи, из которых хлестала тёмная, венозная кровь, и на его лице, сквозь боль, проступило… удивление? Восхищение?

— Красиво… — выдохнул он и рухнул рядом с братом.

Два тела, ещё живые, ещё дышащие, но уже беспомощные, лежали в лужах крови. Тупой пытался подняться, опираясь на руки, но они не слушались. Умный смотрел на свои обрубки и тихо, безумно смеялся.

Кокабиэль стоял над ними, тяжело дыша. Его пальто, его лицо, его волосы — всё было в чужой крови. Багровая, липкая, горячая. Сору пульсировал в руке, требуя продолжения, требуя добить, забрать души.

Но Кокабиэль медленно перевёл взгляд на фигуру в капюшоне.

На К.

Тот сделал шаг вперёд. Один шаг. И чёрная субстанция на его ладони дрогнула, вытягиваясь вперёд, образуя нечто вроде клинка. Тьмы. Хаоса. Разрушения.

— Неплохо, — сказал К, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то похожее на уважение. — Совсем неплохо. Но это были только щенки. А теперь…

Он поднял руку с чёрным месивом.

— Теперь поиграем со мной.

Джошуа, всё ещё стоявший у трупа I, вскинул автомат, целясь в К. Кокабиэль чуть заметно качнул головой — не вмешивайся.

Это был его бой.

Холодная расчётливость начала свой ход.

Двое молчаливых воинов сошлись в центре зала, среди трупов, луж крови и тяжёлого, сладковатого запаха смерти. Ни единого слова. Ни выкрика, ни угрозы. Только взгляды — один, скрытый глубокой тенью капюшона, второй — золотой, пустой, горящий холодным огнём внутри.

К сделал первый шаг. Его рука, поднятая вверх, дрогнула, и чёрная субстанция, всё это время пульсировавшая на ладони, рванула вперёд. Но не броском — течением. Она расползалась в воздухе, меняя форму каждое мгновение, будто жила собственной жизнью, подчиняясь только хаотичной воле своего хозяина.

То она собиралась в шар — плотный, тяжёлый, готовый сокрушить. То вытягивалась в подобие дубины, утыканной шипами, которые росли прямо на глазах, заострялись, чернели. То вдруг разжижалась, растекаясь в воздухе чёрным туманом, чтобы через секунду снова собраться, затвердеть, ударить.

Это было непонятное месиво. Оно источало саму тьму — не цвет, а суть. Холод, идущий не от температуры, а от самого присутствия. Бездна, ожившая и жаждущая.

Кокабиэль встретил первый удар Сору. Лезвие столкнулось с чёрной массой, и та не расступилась — она приняла форму, обтекла клинок, пытаясь достать до руки, до плоти. Пришлось отдёргивать меч, уходить в сторону, перекатываться, уклоняться.

В голове, на самом дне пустоты, зазвенел вопрос: «Что это вообще такое?»

Почему-то эта сила ему была знакома.

Не глазами — нутром. Тем местом, где хранились воспоминания о прологе, о падении, о смерти отца. Там, в глубине, ворохнулось что-то тёмное, забытое, но не отпускающее.

Он дрогнул.

На миг, всего на миг, его концентрация дала сбой. Мысли, которые должны были быть холодными и чистыми, смешались с образами прошлого. Вельзевул. Чёрная аура. Смерть Абелиона. Голова, падающая на землю.

И в этот миг К ударил.

Чёрная масса, только что бывшая дубиной, мгновенно разжижилась, просочилась сквозь блок, собралась в жгут с острым, как игла, концом и хлестнула по плечу. Не сильно — чиркнула по касательной. Но этого оказалось достаточно.

Кровь хлестнула.

Горячая, алая, она брызнула на пол, смешиваясь с лужами, оставшимися от других. Боль пришла мгновенно — жгучая, режущая, но Кокабиэль даже не обратил на неё внимания. Его голова закружилась, но не от потери крови — от осознания.

Что за чёрт?

Почему я знаю эту силу?

Где я её встречал?

Он уходил от следующих ударов на чистом рефлексе, тело двигалось само, но разум… разум проваливался в прошлое. В тот день. В поле у печати. В лицо, искажённое безумной улыбкой. В ауру, темнее ночи. В смех, от которого стыла кровь.

Вельзевул.

Это была сила Вельзевула. Та же чёрная, живая тьма. Та же пульсация хаоса. То же ощущение бездны, смотрящей в ответ.

Кокабиэль пропустил ещё один удар — на этот раз по касательной задело ногу, разрывая штанину и оставляя глубокую царапину на бедре. Он даже не почувствовал.

Мысли смешались в клубок, который невозможно было распутать. Как? Откуда? Почему у этого человека сила, как у первородного демона? Кто он такой?

К стоял напротив, чёрная субстанция в его руке пульсировала в такт его дыханию — или дыхание подстраивалось под неё. Из-под капюшона не было видно лица, но Кокабиэль чувствовал: этот человек знает. Знает что-то важное. Что-то, что может пролить свет на прошлое, на врага, на ту силу, что убила его отца.

Не убивать.

Мысль пришла внезапно, но укрепилась мгновенно. Железно. Бескомпромиссно.

Допросить. Узнать. Всё.

Кокабиэль заставил себя остановиться. Не физически — ментально. Собрал разум в кулак, затолкал воспоминания обратно в ту пустоту, где они не могли ему мешать. Боль в плече, в ноге — просто сигналы тела. Неважно. Важно только одно: этот человек нужен живым.

Он перехватил Сору поудобнее, перестал уклоняться — встал прямо, глядя на К. Нити, всё это время висевшие плетьми, зашевелились, готовясь к броску, но Кокабиэль придержал их. Не убивать. Брать живым.

— Где ты взял эту силу? — голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все. Даже К, кажется, удивился — чёрная масса на его руке на мгновение замерла.

— А тебе-то что за дело? — голос из-под капюшона звучал насмешливо, но в нём прорезались новые нотки — любопытство. — Узнал? Узнал, да? Я чувствую. Ты дрогнул. Тебе знаком этот запах. Запах… бездны.

К сделал шаг вперёд, чёрная субстанция вытянулась в подобие копья.

— Может, мы знакомы? Может, я убивал кого-то из твоих? Ха. Я многих убивал. Не упомнить всех.

Кокабиэль молчал. Его золотые глаза горели холодным, расчётливым огнём. Он ждал. Выбирал момент. Движения К были быстры, но предсказуемы. Чёрная сила подчинялась эмоциям — чем злее, тем агрессивнее. Значит, надо вывести из себя, заставить ошибиться.

Но не убить. Взять живым. Любой ценой.

Джошуа, всё ещё стоявший у стены с автоматом наготове, видел эту сцену. Видел, как изменился Кокабиэль. Как исчезла пустота, сменившись чем-то иным — охотничьим азартом, смешанным с жаждой знания. Он не понимал, что происходит, но чувствовал: сейчас решится что-то важное. Очень важное.

— Прикрой, — коротко бросил Кокабиэль, не оборачиваясь.

Джошуа кивнул, хотя тот не мог видеть. Вскинул автомат, целясь в К, готовый вмешаться в любой момент.

К рассмеялся — сухо, шелестяще, как шорох осенних листьев.

— Прикрытие? Думаешь, поможет? — чёрная масса на его руке вздулась, запульсировала быстрее. — Я тебя на куски порву, а потом и до твоего дружка доберусь. Вы оба тут сдохнете, в этой кровавой луже, вместе со всеми, кого я уже отправил на тот свет.

Он бросился вперёд, и чёрная тьма рванула за ним, готовая рвать, крушить, убивать.

Кокабиэль встретил атаку. Но теперь он не просто уклонялся — он работал на захват. Сору парировал удары, нити пытались обвить руку с чёрной субстанцией, отсечь её, обездвижить. Это было сложно — тьма не подчинялась законам физики, она утекала, меняла форму, просачивалась сквозь хватку.

Но Кокабиэль был терпелив. Он ждал ошибки. Ждал момента, когда К увлечётся, откроется, даст шанс.

И этот момент наступил.

Чёрное копьё, целившее в голову, пролетело в миллиметре от виска. К, не попав, на мгновение потерял равновесие, чуть сместил центр тяжести. И в это мгновение нити рванули вперёд — обвили запястье, дёрнули, выворачивая руку, заставляя К пошатнуться и упасть на колено.

Кокабиэль прыгнул, наваливаясь сверху, прижимая противника к полу. Сору полоснул по чёрной субстанции, но та уже не сопротивлялась — словно почувствовав, что хозяин в опасности, она втянулась обратно в ладонь, исчезла, оставив после себя только слабый, кислый запах.

К дернулся, пытаясь вырваться, но нити уже опутывали его, прижимая к полу, не давая пошевелиться. Он зашипел, забился, но Кокабиэль держал крепко.

— Не дергайся, — голос архангела был тих, но в нём звенела сталь. — Ты мне нужен живым. Пока что.

Из-под капюшона блеснули глаза — злые, бешеные, но в глубине их мелькнуло что-то похожее на страх. Первый страх за долгое, долгое время.

— Что ты хочешь? — прошипел К.

— Узнать, — Кокабиэль наклонился ближе, и его золотые глаза впились в тёмный провал капюшона. — Откуда у тебя эта сила. И при чём тут Вельзевул.

Услышав вопрос Кокабиэля, К рассмеялся.

Сухо. Басисто. Но рассмеялся. Звук шёл откуда-то из глубины груди, низкий, вибрирующий, наполненный той особенной, безумной радостью, с которой смертный смотрит в лицо бога и плюёт ему под ноги.

— Эта сила? — голос К сочился насмешкой. — Сила самой Бездны. Бездна — это и есть моя сила.

Он дёрнулся в хватке нитей, но не пытаясь вырваться — скорее устраиваясь поудобнее, будто собрался читать лекцию.

— Неужели ты не знаешь, что это такое? Неужели ты не знаешь о том, что существует в этом мире?

Его голос набирал силу, в нём просыпалась та особенная, проповедническая нотка, с которой безумцы вещают о своих богах.

— Бездна… Это плодородная земля! О, ДА!

Он расхохотался. Злобно. Открыто. В голосе плескалась такая ненависть и такое наслаждение одновременно, что даже у Джошуа, видавшего виды, мурашки побежали по коже.

Из-под капюшона блеснули глаза. Багровые. Налитые тьмой и безумием. Они горели в темноте, как угли, как глаза зверя, запертого в клетке слишком долго и наконец дорвавшегося до свежего мяса.

— Ты узнаешь обо всём прямо сейчас, — прошипел К, и в его голосе появилась вязкая, текучая угроза. — Увидишь, на что способна эта невероятная мощь!

Кокабиэль не заметил.

Вся его концентрация, весь его холодный расчёт были прикованы к лицу под капюшоном, к этим багровым глазам, к словам, которые могли пролить свет на тайну Вельзевула. Он слишком глубоко провалился в допрос, слишком сильно хотел узнать правду.

Прямо под ним, там, где чёрная жижа собралась, сгустилась, втянулась в себя, словно живое существо, готовящееся к прыжку, — там накапливалась сила.

Она пульсировала. Дышала. Ждала.

Как бомба. Как заряженный до предела паровой котёл за секунду до взрыва.

Кокабиэль почувствовал это за мгновение — слишком поздно.

Взрыв.

Чёрная масса рванула вверх не ударом — волной. Всепоглощающей, всесокрушающей силой, которая не просто отбросила — вышвырнула. Кокабиэля впечатало в потолок с такой мощью, что бетонные плиты дрогнули, пошли трещинами, посыпались осколками.

Он не успел даже сгруппироваться — просто вмялся в перекрытие, и следом за ним, обрушиваясь градом обломков, посыпался потолок. Бетонная крошка, куски арматуры, пыль — всё это смешалось в один погребальный вал, поглотивший архангела.

К поднялся.

Медленно, с достоинством, отряхивая плащ от пыли и обломков. Чёрная жижа на его руке втянулась обратно, но не исчезла — пульсировала где-то под кожей, готовая вырваться в любой момент. Он смотрел вверх, туда, где в проломе потолка, среди арматуры и бетонной крошки, застрял Кокабиэль.

И ухмылялся.

Теперь это было азартно. Интересно. Бой, который ему реально нравился.

— Вставай, — голос К разнёсся по залу, перекрывая шум осыпающихся обломков. — Неужели это всё, на что ты способен? Тот, кто так лихо разделался с моими псами?

Кокабиэль висел в проломе, впечатанный в потолок с такой силой, что тело отказывалось слушаться. Лёгкие горели, рёбра, кажется, треснули, в глазах плыло. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на фигуре внизу.

В голове билась одна мысль: «Бездна. Он сказал — Бездна. Та же сила, что у Вельзевула. Значит… значит, это не просто совпадение.»

Он сплюнул кровь, попытался пошевелиться. Тело слушалось плохо, но слушалось. Тренировки с Хайдзо сделали своё дело — даже после такого удара он оставался в сознании, оставался способен двигаться.

— Жив ещё? — крикнул Джошуа откуда-то сбоку. Его голос звучал встревоженно, но профессионально сдержанно. — Мне стрелять?

— Нет, — прохрипел Кокабиэль, выплёвывая очередной сгусток крови. — Не вмешивайся.

Он упёрся руками в обломки, выдернул себя из пролома и, не контролируя падение, просто рухнул вниз. В последний момент перевернулся в воздухе, приземлился на четвереньки, прямо перед К.

Перед ним, в луже собственной крови, смешанной с пылью и бетонной крошкой.

К смотрел на него сверху вниз, и в его багровых глазах горел неподдельный интерес. Чёрная субстанция на его руке пульсировала в такт сердцебиению.

— А ты крепкий, — сказал он почти уважительно. — Обычно после такого не встают. Совсем.

Кокабиэль поднял голову. Его золотые глаза, залитые кровью из рассечённого лба, горели холодным, бешеным огнём. В одной руке он всё ещё сжимал Сору — меч гудел, требуя крови. Нити, свисающие с пальцев, шевелились, готовые к броску.

— Я задал вопрос, — голос архангела звучал тихо, но в нём звенела сталь. — Откуда у тебя эта сила? И при чём тут Вельзевул?

К замер. Его ухмылка на мгновение исчезла, сменившись чем-то похожим на удивление.

— Вельзевул? — переспросил он. — Ты знаешь это имя?

Тишина повисла в зале, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Где-то в углу хрипел один из братьев L — тот, что ещё был жив. Капала вода из пробитых труб.

Но двое в центре смотрели друг на друга, и между ними искрило напряжение такого накала, что, казалось, воздух вот-вот загорится.

— Знаю, — ответил Кокабиэль, поднимаясь на ноги. — И хочу знать, откуда ты взял его силу.

К молчал долгую, бесконечную секунду. А потом улыбнулся — широко, жутко, обнажая зубы.

— А вот это, — сказал он, и чёрная жижа на его руке вздулась, запульсировала быстрее, — уже интересный разговор. Но сначала… докажи, что достоин его слышать.

Он поднял руку, и тьма рванула вперёд.

Бой начался с новой силой.

Хаос. Настоящий боевой хаос.

Мечи из чёрной жижи сталкивались с Сору, высекая не искры — клубы тьмы, которая, казалось, впитывала свет, оставляя после себя только пустоту. Это было безумие. Настолько быстрое, настолько дикое, что даже видавший виды Джошуа, прижавшийся к стене с автоматом наперевес, не мог уследить за движениями сражающихся.

Кокабиэль взял своё тело под контроль. Максимальный. Самый точный, на который только был способен.

Он использовал всё, что было в его арсенале.

Нити мироздания врывались в бой, чёрные жгуты, послушные его воле. Они звенели, сталкиваясь с жижей, отбивая её атаки, пытаясь обвить, заарканить, остановить. Но жижа была быстрее, текучее, непредсказуемее. Она ускользала от нитей, обтекала их, била с неожиданных сторон.

Сору врубался в чёрную массу снова и снова. Но не пробивал.

Каждый удар, каждая атака Кокабиэля встречали стену из жидкой тьмы, которая принимала форму, впитывала силу клинка и отбрасывала её обратно. К защищался не щитом — самой стихией. И эта стихия буквально отбивала каждый удар архангела.

Безумие нарастало.

Ярость Кокабиэля росла с невероятной силой. С каждой секундой, с каждой неудачной атакой, с каждым новым ударом, который не достигал цели, внутри него закипало что-то тёмное, древнее, то, что Хайдзо пытался выжечь, но только закалил.

Желание узнать правду. Желание понять, откуда у этого человека сила Вельзевула. Желание добраться до истины — оно погружало его в безумие.

Такое дикое, что, казалось, скоро Кокабиэль станет чудовищем.

Тем самым чудовищем, которое владеет стилем бога крови по-настоящему.

К не выдерживал прямого столкновения — он отступал, уклонялся, его защита работала безупречно, но Кокабиэль чувствовал: это не бесконечно. Жижа — не бесконечный ресурс. К — не бессмертен.

Но разум уже начал отключаться.

Где-то на периферии сознания, там, где ещё теплилась искра контроля, Кокабиэль понимал: происходит что-то не то. Он теряет себя. Теряет ту пустоту, которую так долго взращивал в себе. Вместо неё приходит что-то иное. Дикое. Первобытное.

«Стиль бога крови... — мелькнула мысль, прежде чем утонуть в багровом мареве. — Он берёт своё.»

И тогда Кокабиэль отринул сознание.

Он стал диким. Бешеным.

Это был уже не архангел, не ученик Хайдзо, не охотник за правдой. Это была машина убийства, выпущенная на волю. Воплощение стиля, который запрещали в государствах, потому что он превращал человека в монстра.

Кокабиэль ворвался в бой с такой яростью, что можно было просто испугаться, увидев это.

Он атаковал безумно.

Бил, не думая о защите. Бил, не думая о последствиях. Бил, потому что внутри него осталось только одно желание: уничтожить того, кто стоит напротив. Добраться до истины любой ценой. Даже ценой собственной плоти.

Сору перестал быть оружием — стал продолжением его ярости. Нити перестали быть инструментом — стали щупальцами, хлещущими вслепую, но каждый удар находил цель. Даже если эта цель была защищена чёрной жижей.

К пытался сдержать этот напор. Его лицо под капюшоном исказилось — впервые за весь бой. Он не ожидал такого. Не ожидал, что противник может просто... обезуметь и продолжать атаковать, не обращая внимания на раны, на усталость, на смерть, дышащую в лицо.

Защита К не выдерживала такого напора.

Раз — царапина. Чёрная жижа дрогнула, пропустила удар, и лезвие Сору чиркнуло по плечу К. Неглубоко, но первая кровь была пущена.

Два — ещё одна царапина. На этот раз по боку. К дёрнулся, отступая, но Кокабиэль уже не давал ему пространства для манёвра.

Три — глубже. Сору вошёл в предплечье, и чёрная жижа, пытавшаяся защитить хозяина, не успела — лезвие прошло сквозь неё, оставив на руке К глубокий, кровоточащий порез.

Защита слабела.

Жижа двигалась медленнее, реагировала с запозданием. К явно тратил силы быстрее, чем рассчитывал. Его дыхание сбилось, под капюшоном блестели багровые глаза, полные уже не насмешки, а... удивления? Страха?

Кокабиэль пробивал.

Бездумно. Бешено. Он бил и бил, раз за разом, не давая К опомниться, не давая собраться с силами. Сору врубался в чёрную жижу, и та уже не отбрасывала его — она впитывала удары, но не успевала восстанавливаться.

Разрывал плоть.

Кровь К, тёмная, почти чёрная, смешивалась с кровью на полу. Он пошатнулся, пропустил ещё один удар — на этот раз по ноге, глубокий, рассекающий мышцы до кости. Вскрикнул — впервые за весь бой.

Кокабиэль не слышал. Не видел. Не чувствовал ничего, кроме одной, пульсирующей в такт ударам сердца мысли:

«Добить. Допросить. Узнать.»

Он занёс Сору для последнего удара.

И в этот миг, на краю сознания, там, где ещё теплилась искра человеческого, мелькнуло: «Живым. Он нужен живым.»

Рука дрогнула. Сору замер в миллиметре от горла К.

Тишина.

Тяжёлое дыхание Кокабиэля. Хриплые всхлипы К, прижатого к полу, истекающего кровью. Звон падающих капель где-то в глубине стен.

Бой закончился.

Но битва — только начиналась.

Замученный. Разбитый. Истекающий кровью.

Кокабиэль припал на одно колено. Сору выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатился по залитому кровью полу, оставляя за собой тёмный, липкий след. Меч недовольно загудел, но архангел уже не слышал его — сознание ускользало, утекало сквозь пальцы, как вода сквозь песок.

Разум мутился. В глазах всё плыло, расплывалось, теряло очертания. Кровавое месиво вокруг превратилось в одно большое багровое пятно, в котором тонули очертания стен, тел, обломков.

Он добился своей цели.

Победил.

Но не убил.

К лежал в трёх метрах от него, распластанный на полу, истекающий кровью из десятков ран. Чёрная жижа, ещё недавно такая грозная, теперь бессильно пульсировала на его руке, едва заметно, едва живой, втягиваясь обратно под кожу. Он был жив. Сильно ранен — но не настолько смертельно, чтобы умереть. По крайней мере, не сразу.

Кокабиэль успел увидеть это — багровые глаза К, открытые, смотрящие в потолок с каким-то странным, почти просветлённым выражением. А потом мир перевернулся, и сознание погасло.

Джошуа действовал мгновенно.

Он уже нёсся через зал, перепрыгивая через трупы, скользя по лужам крови, не обращая внимания на то, что его идеальное пальто окончательно превратилось в грязную, мокрую тряпку. Автомат за спиной, в руках — верёвки, которые он носил с собой всегда, на всякий случай. Таких случаев в его жизни было много.

— Жив, — выдохнул он, склоняясь сначала над Кокабиэлем. Проверил пульс — есть. Дыхание — есть, но поверхностное, рваное. — Живучий гад.

Потом повернулся к К.

Тот не сопротивлялся. Даже не пытался. Лежал, глядя в потолок своими жуткими багровыми глазами, и на его окровавленных губах играла слабая, едва заметная улыбка. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знают другие.

— Поиграем ещё, — прошептал он, когда Джошуа склонился над ним, затягивая узлы. — Обязательно… поиграем.

Джошуа не ответил. Затянул узел на шее — контрольный, на запястьях — туго, до синей кожи, на ногах — чтобы не дёргался. Потом выпрямился, достал из кармана небольшую ракетницу и выстрелил в потолок.

Зелёная ракета взмыла вверх, ударилась о бетон и рассыпалась сотней искр. Сигнал своим.

Они пришли быстро — люди Джошуа, те немногие, кому он доверял. Молчаливые, собранные, в таких же тёмных пальто и шляпах, как у него.

 Ни одного лишнего вопроса. Ни одного взгляда на кровавое месиво вокруг. Только работа.

Кокабиэля подняли осторожно, стараясь не тревожить раны, уложили на носилки, которые притащили с собой. К поволокли волоком — Джошуа не собирался проявлять к нему никакой жалости. Если выживет — допросят. Если нет — туда ему и дорога.

Логово «Воронов» встретило их тишиной и приглушённым светом ламп.

Кокабиэля уложили в той самой комнате, где он когда-то пришёл в себя после первой встречи с Джошуа. Теперь здесь пахло не дорогим табаком и кожей — здесь пахло кровью, йодом и потом агонии. Люди Джошуа делали всё, что могли: промывали раны, накладывали швы, бинтовали. Множественные порезы, глубокие и не очень, переломанные рёбра, сотрясение от удара о потолок, потеря крови.

— Выживет? — спросил Джошуа у человека в заляпанном кровью фартуке, который выполнял здесь роль врача.

— Должен, — ответил тот, не отрываясь от работы. — Крепкий. Но в себя придет не скоро.

А К замуровали в подобие тюремной камеры.

Это был старый складской отсек в самом низу, куда не доходил свет и где даже днём царила непроглядная тьма. Бетонные стены, толстая стальная дверь с засовом снаружи, ни одного окна. Идеальное место для тех, кто должен ждать приговора в полной изоляции.

К бросили на холодный пол, даже не развязав. Он лежал, глядя в темноту, и его багровые глаза светились в этой тьме, как угли. Он молчал. Просто ждал.

— Сдохнешь здесь, — бросил ему один из людей Джошуа перед тем, как захлопнуть дверь.

К усмехнулся в ответ — тихо, едва слышно.

— Посмотрим.

Кокабиэль не приходил в себя несколько дней.

Два. Три. Он метался в бреду, срывая повязки, выкрикивая что-то на непонятном языке. Люди Джошуа дежурили возле него посменно, вправляли обратно рёбра, снова бинтовали, поили водой и какой-то дрянью, которая должна была сбивать жар.

Когда он наконец открыл глаза, первым чувством была боль.

Не острая, не режущая — глухая, тянущая, разлитая по всему телу, от кончиков пальцев до корней волос. Каждая кость ныла, каждый мускул молил о пощаде. Безумная ярость, которая вела его в том бою, оставила после себя страшные последствия. Тело помнило каждое движение, каждое напряжение, каждый удар, который он пропустил.

Глаза открывались с трудом. Веки будто налились свинцом, ресницы слиплись от запёкшейся крови. В комнате было темно — только тусклый свет лампы где-то в углу, у двери.

Кокабиэль моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок. Знакомый. Комната Джошуа.

В голове промелькнула мысль. Тихая, холодная, как первый снег:

«Так вот… каково быть чудовищем.»

Он приподнялся. Медленно, очень медленно, стараясь не делать резких движений. Тело слушалось плохо, но слушалось. Тренировки с Хайдзо снова делали своё дело — даже разбитый, сломанный, истекающий кровью, он продолжал функционировать.

Сел на край кровати.

Всё тело было перебинтовано. Торс, руки, ноги — белые бинты покрывали его, как саван. Кое-где сквозь ткань проступали тёмные пятна запёкшейся крови, кое-где бинты были свежими, только что наложенными. Множественные раны. Глубокие и не очень.

Он посмотрел на свои руки.

Мозоли. Царапины. Ссадины. Пальцы, сжимавшие Сору столько часов подряд, теперь слегка подрагивали. На правой ладони, там, где нити мироздания впивались в плоть, остались тёмные, почти чёрные полосы — следы той силы, которую он пока не умел контролировать, но которая уже начала менять его.

Тяжело выдохнул.

Воздух со свистом вышел из лёгких, оставляя после себя только пустоту. Воспоминания о бое приходили обрывками — лицо К, багровые глаза, чёрная жижа, уклоняющаяся от ударов, собственное тело, движущееся на автомате, когда разум уже отключился.

«Я потерял контроль. Стал тем, кого боялся.»

Он сжал кулаки, чувствуя, как напрягаются мышцы, как боль снова напоминает о себе. Нет. Не время для рефлексии. Он жив. К жив. И где-то в этом логове, запертый в бетонной клетке, ждёт тот, кто может дать ответы.

С усилием Кокабиэль встал.

Ноги подкосились, пришлось опереться о стену. Постоял так, собираясь с силами. Потом сделал шаг. Второй. Третий.

Дверь комнаты была приоткрыта. За ней, в коридоре, горел свет.

Он отправился вперёд.

Навстречу ответам. Навстречу правде о Вельзевуле, о Бездне, о той силе, что убила его отца.

Навстречу новому бою — теперь уже словесному, где оружием будет не клинок, а вопросы.