Такой же (1)
Единожды в день её допрашивали. Несмотря на то, какой важной заключённой она была, Ян Кернер не так часто проводил ей допрос. Она думала, что Ян не был бдителен по отношению к ней, но, видимо, всё же был. Каждый день он звал её и читал той лекции об опасной морской жизни.
В первые дни она терпела его допросы, но спустя несколько дней они ей поднадоели. У него был талант делать всё до ужаса скучным, и всякий раз, когда она пыталась сменить тему, он её игнорировал.
Порой она думала, что всё же было бы лучше выкопать туннель. По крайней мере тогда день ото дня был бы виден прогресс.
– Акулы…
– Пожалуйста, прекрати. Я всё поняла. Если подвести итог, думать о побеге отсюда – ебаная тупость. Ты считаешь меня чокнутой?
– Между героем и глупцом разница невелика. Ни один из них не задумывается о будущем. Если и начнёшь думать о побеге, у тебя не хватит на это смелости.
– По-твоему, у меня нет никаких мыслей?
– Только смелых.
Он говорил спокойно, листая бумаги на своём столе.
– Некоторые заключённые…Некоторые люди считали тебя героиней. Верно? – Его лицо оставалось спокойным, но тон голоса стал по-странному саркастичным. Всю жизнь её игнорировали, поэтому к подобным вещам она была чувствительна.
В тот же миг она выдала:
– Так ты говоришь, что я дура?
– Ты ушла далеко от того времени, когда сбежала из тюрьмы.
Она посмотрела на него и ударила по столу. Когда твои руки связаны, способов выразить своё недовольство очень мало.
Стол сильно затрясся. Перо его ручки изогнулось и испортило бумагу. Не оказав реакции, он достал новый лист бумаги и спокойно переписал буквы, которые она была не способна прочитать.
– Не будь вспыльчивой.
– Ты сказал, что я тупая.
– Ты сама спросила.
– Мы видели друг друга так много раз, что сейчас не незнакомы, верно? Так давай говорить открыто. Я что, должна была сидеть целых 50 лет? Я считаю это ещё более глупым.
Он одарил её долгим взглядом, словно та была смешной. За последние две недели это был самый большой интерес, показанный им ей. И было очевидно, что это было не из симпатии. Она впервые в своей жизни видела такого мужчину.
Изначально она не хотела, чтобы тот обращался с ней, как с загадочным существом.
Дабы сыграть роль бедной девушки, что бы тот ни говорил, она плакала. Она завязывала свои спутанные волосы в хвост, вытирала лицо украденным полотенцем и отвечала на его допросы. Часто одаривала его тонкими и липкими взглядами и небрежно опускала верхнюю часть одежды, оголяя грудь…
Но тот даже не взглянул на неё. Он даже не попытался понять, что та пытается сделать.
Его моральный образ ошеломил её, когда та плакала, а тот даже не протянул ей платок. Но теперь она не знала, что же хуже: бессердечный мужчина, игнорирующий плачущую женщину, или плачущая женщина, которая слезами пытает вытянуть симпатию.
Ему было интереснее когда она говорила, а не плакала.
Поэтому она решила делать то, что он хочет.
– Тогда что мне оставалось делать?
– …
– Ты умный. Расскажи мне.
Он издал низкий вздох и поднял голову. К удивлению, он проявлял интерес именно так.
Он посмотрел на неё.
– Если бы ты призналась в преступлении ещё при первом осуждении, приговор был бы смягчён. Если бы в тюрьме ты вела себя хорошо, могла бы подать заявление о условно-досрочном освобождении, не отбыв полный срок, или же могла перевестись в более удобную тюрьму.
– Тогда бы я уже была мертва. Я бы никогда не смогла выбраться из Леоартона.
Она рассмеялась, игнорируя леденящую обстановку.
– Я пошутила, разве не смешно?
– …
– Нет, ну во‐первых, я не понимаю, почему невиновный человек должен провести 50 лет в тюрьме.
– Наказание за убийство составляет от 8 до 50 лет. Это прописано в законе.
– Ага, я его не убивала, но допустим, что я это сделала. Почему 50 лет? Чарли, живший за соседней дверью, избивал жену восемь лет, а потом и убил.
Он проигнорировал её протест и указал на полку.
– Причина прописана в законе.
Она увидела толстую книгу из воловьей кожи. Она тут же опустила глаза и тихим голосом проговорила:
– Я не умею читать. Не училась.
– Я знаю. Разве не поэтому я сказал тебе это ртом? Она прописана в законе.
– …
– В итоге тебя приговорили к пожизненному заключению на острове Монте, и это целиком и полностью твоя вина. Вместо того, чтобы признаться в своих грехах, ты дважды сбежала из тюрьмы и ошеломила империю.
Он бросил бумаги в выдвижной ящик и встал. Походу это значило, что возможность её невиновности более не подлежит рассмотрению. Казалось, что некоторое время он словно жалел о разговоре с ней на ненужные темы.
В надежде она закричала:
– Стой, стой! Выслушай мою историю!
Если она потеряет эту возможность, то не узнает, когда им ещё представится возможность поговорить. Ей больше не хотелось выслушивать его односторонние лекции о морской биологии.
– Допрос окончен. Возвращаемся.
Он надел на неё цепь. Она беспомощно поднялась со стула и громко закричала. Стоит двери открыться, войдёт Генри Ревиль и бросит её обратно в камеру. Сейчас у неё единственный шанс натворить немного дичи, которая привлечёт внимание Яна Кернера.
«Думай, Розен. Что тебе нужно сказать, дабы заставить Яна Кернера обратить на тебя внимание?»
– Тогда ты тоже идиот?
– …Что?
– Разница между героем и идиотом составляет одно решение! Тогда не одинаково ли это и для нас с тобой? Ты герой света, а я герой тьмы. Оба – полные идиоты. В чём же разница?
Сила, державшая её за цепи, ослабла. Ян Кернер сделал неуловимое выражение лица. Она не знала, взволнован тот или сердит. Она просто сказала то, что взбрело в её голову.
– Никто не верил в то, что мы победим в войне. Мы маленькое государство с лишь кричащим названием, а нашим противником был Талас, уже поглотивший множество государств! Вот почему все сбегали из армии. Никому не хотелось быть солдатом побеждённой страны. Мой муж тоже сбежал.
– …
– Кто не знал, что Талас набирал людей ещё до начала войны? Элита вроде тебя – работники с большим опытом. Если честно, лучше быть героем войны в Таласе, чем оказаться захваченными им.
– Но в итоге мы победили.
Его челюсть была в напряжении. Глаза Яна горели злостью и враждебностью. Но дело не в этом. То, что она поспособствовала появлению этой реакции, было само собой важнее.
– Да, мы победили. Так Талас проиграл? Они просто отступили, потому что посчитали, что сражения принесут больше вреда, чем добра. Я рада, что нашу страну ещё не захватили. С другой стороны, что мы получили? Скудный и пустой патриотизм? Погибли люди и была уничтожена земля. А ты, герой, носишь на мундире осколки медалей и конвоируешь тощих заключённых.
– Заткнись.
– И ты называешь это победой? Ты наверняка так горд, верно?
– Я говорил тебе не болтать о чём вздумается.
– Почему герой войны сейчас занимается этим? Разве ты тоже не сломлен? Или стал евнухом? Как идиот, валяющийся на улице?
Её сарказм не прекращался. Он схватил её за цепь и потянул к себе, как собаку. Медали на его груди стали ближе, а её тело полностью перекрыла его тень.
Она верила, что сейчас он поднимет руку и даст ей пощечину. Возможно, изобьёт её дубиной. И, если честно, она думала, что это будет не так уж плохо. Мужское насилие часто сопровождалось половыми актами. Если немного потерпеть, она получит возможность попасть к нему в постель.
«Всё хорошо. Я привыкла к боли.»
– Розен Хаворт.
…Но Ян Кернер предал её ожидания. Он не ударил или избил её. Тот просто взглянул на неё и холодным голосом позвал по имени.
– Ты права. Но не имеешь права такое говорить.
– …
– На небесах моей Родины множество раз погибали и получали увечья мои товарищи. Как и всегда, история не запомнит их. Но даже зная это, они жертвовали своими юными жизнями, чтобы защитить народ империи. В том числе и людей вроде тебя, невежественных, трусливых, бегущих при первом проблеске опасности и живущих только ради собственного удобства. Не думаю, что ты это понимаешь. Но ты хотя бы…
Он сделал паузу, словно подавляя свой гнев изнутри.
– Но ты хотя бы не должна их оскорблять. Ты не знаешь войны. Ты была из простого народа под защитой солдатов, и помимо этого, всё время находилась в тюрьме. Во время войны, как ни удивительно, это было самое безопасное место.
Она была не совсем согласна с ним. Но ей не хватило духа подойти и ответить ему. Её слова задели Яна Кернера.
Её цель была достигнута.
Он просто разочаровался. Он отреагировал гневно, совсем не так, как она ожидала. Всё пошло ужасно.
– Не все живут как ты. Некоторые люди действуют по чему-то большему, чем собственные интересы. И на них держится мир.
– …
– Хочу, чтобы ты знала это. Не выводи меня из себя. Хватит пользоваться трюками, которые я вижу насквозь. Если хочешь симпатии, то тебе лучше найти кого-то другого. Твоя ложь слишком мелочна, чтобы затронуть меня.
Ян, вернувший безразличное выражение лица, посмотрел на неё. Казалось, он смеет вынуждать её говорить это снова. Будь он незнакомцем, ей бы не удавалось повторять эту немыслимую ложь о его мёртвых товарищах.
Но, к сожалению, она женщина, которую уже давно покинули стыд и совесть.
– …Я не лгала. – она повторила то, что всегда говорила. Долгий разговор, состоявшийся между ними, по сути был лишь вариацией этой фразы. – Я не лгу.
– Ты, воистину в негативном смысле этого выражения, не обманываешь ожиданий.
Он был прав. Просить веры было до абсурда жалко. И ей тоже не хотелось его убеждать. Потому что Ян Кернер не поверит ей. Поэтому она и пыталась стимулировать его желание побеждать и покорять.
– Я уже полностью понял, что ты за человек. Допросов больше не будет.
– …Постой минутку! Подожди минутку!
– Я не буду объяснять это снова. Думаю, ты понимаешь.
…Всё-таки она потерпела неудачу.
Звяк‐звяк.
Мощная цепь сомкнулась вокруг её запястий. Старые железные звенья с грохотом упали на пол. Это также было звуком разрушения её хрупких надежд и ожиданий. Она воздержалась от желания приклеиться ногами к полу и остаться в его каюте.
Ян молчаливо открыл дверь своей каюты. Он был слишком благовоспитан, чтобы вышвырнуть кого-то наружу. Она знала, что это лишь привычка человека высшего положения. Даже проклинавший её Генри Ревиль ловил ту, когда она падала. Тем не менее она считала это раздражающим.
Этот бессмысленный этикет, приправленный красивым лицом Яна, которое было расклеено по всей империи в качестве символа победы, на миг оторвал её от реальности.
– Вообще на море в цепях нужды нет. Ад везде.
– …
– Тем не менее ты стоишь здесь, обездвиженная цепями. Это тяжесть твоих грехов. Греха, заставившего живого человека исчезнуть из этого мира.
Каким-то образом у одного человека было две совершенно отличающиеся формы речи. В её памяти всплыл один из его эфиров времён войны.
[Можете быть спокойны. Ни у кого не получится вам навредить. Когда раздастся сигнал о воздушной опасности, выключите весь свет, идите в подвал, включите радио и слушайте эфир. Вам просто нужно подождать. Я всегда защищаю небеса империи. Для вас. Пока не закончится война, пока мы все не вернёмся к нашей мирной жизни и не забудем всё это…]
Она слишком часто слышала его голос. Он её тюремщик, а она его заключённая…
«По-моему, всё становится страннее…»
Ей думалось, что если тот продолжит с ней говорить, из этих губ вырвется что-то тёплое. Но это никогда произойдёт, потому что она сумасшедшая, заворожённая его блистающей внешностью.
Было время, когда его фото и голос были для неё единственным утешением.
– Ты и правда…
Он вскинул бровь. Он выглядел как ледяная скульптура, которая не истечёт кровью, даже если ударить.
Но, к удивлению, он терпеливо ждал конца её слов.
Ощущая себя заключённым в камере смертников, которому разрешили сказать последние слова, она посмотрела на него и выдала:
– Ты и правда идиот.