Причудливо мои помыслы заняла лишь ваша добродетель

Волан-де-Морт наблюдал за фарсом, каковым было слушание по делу Люциуса Малфоя, сидя на заднем ряду смотровой галереи в зале суда, и с тоской отмечал, сколько работы ему предстоит по исправлению страшного коррупционного болота, в которое превратилось правительство Магической Британии. В данный момент, когда он готовился к захвату власти, ему это было только на руку; но уже на следующей стадии плана, приближавшейся с каждым днём, он встанет во главе этого балагана, это лишь вопрос времени. И вот тогда начнётся настоящая работа.

Люди вокруг беспокойно ёрзали. Их первоначальное наслаждение драмой – уважаемого лорда разоблачили как Пожирателя смерти! – давно уступило место скуке от затянувшегося процесса. Волан-де-Морта забавляла их первоначальная уверенность, что это дело быстро закроют: Даже с горой доказательств обвинять члена Визенгамота – не самая простая задача.

Их собирали как Совет магического права, и по идее они должны быть беспристрастными и голосовать, основываясь исключительно на фактах дела. В реальности же отставить в сторону личную и политическую предвзятость просто невозможно. И уж особенно в случае фигуры с таким влиянием, как у Люциуса Малфоя, который вплоть до самого ареста был лидером партии «тёмных» традиционалистов, и почти все члены прогрессивной «светлой» партии страстно хотели засадить его в Азкабан в той же мере, в которой традиционалисты хотели его освобождения.

Центристы, предпочитающие верить, что придерживаются нейтралитета, но на самом деле просто не желающие выбирать чью-то сторону, были как всегда уклончивы; но они всё равно склонят чашу весов голосования в пользу Люциуса, хоть и с совсем небольшим перевесом. Частично потому что Волан-де-Морт удостоверился, чтобы всех их или подкупили, или ещё как-нибудь убедили проголосовать так, как нужно ему, и частично потому что их более чем устраивал статус-кво, сложившийся после последней войны. И, как и большинству лордов и леди Визенгамота, независимо от их партийной принадлежности, им совсем не хотелось создавать прецедент, в котором один из их благородных рядов может быть опозорен таким вот образом.

Скованный магическими цепями в кресле посреди зала суда, предназначенного для самых опасных преступников, Люциус выглядел подобающе ситуации. Сложно было сказать, являлось ли измученное смирение на его лице притворством, чтобы вызвать жалость, или оно было неподдельным, но это в любом случае работало. Будучи всегда элегантным и собранным джентльменом, сейчас, в невыразительной серой арестантской робе и с отросшими волосами, нависавшими на небритое лицо, Люциус, казалось, постарел на много лет. Месяцы, проведённые в Азкабане, сказались на нём не лучшим образом, и даже самые его заклятые враги выглядели почти потрясёнными подобным зрелищем.

Некоторые из Внутреннего круга Пожирателей слегка растерялись, когда Волан-де-Морт сообщил им о своём плане по вызволению Люциуса. Один храбрец даже осмелился спросить, почему они просто не могут вломиться в Азкабан и вытащить Малфоя с остальными. После того как Волан-де-Морт должным образом наказал наглеца за дерзость – ради душевного здоровья остальных идиотов, которые ещё этого не поняли, – он пояснил, что да, они вытащат остальных из Азкабана, когда придёт время, но сейчас Люциуса должны освободить в соответствии с буквой закона. Многие Пожиратели были полезны ему благодаря навыкам в различных сферах или связям, но конкретно Люциус приносил больше всего пользы именно на политической арене. А лорд Благородного семейства не мог исполнять свои обязанности в Визенгамоте, если отбывал пожизненный срок в Азкабане. Весь процесс с начала и до конца был фарсом, но в случае Люциуса этот фарс был необходим.

И тут на сцену вышла Харлоу Монтегю, обманчиво хрупкая брюнетка, которая вполне могла перекричать мандрагору, если хорошенько её разозлить. Она казалась идеальным выбором на роль адвоката, так как была лучшей подругой Нарциссы, и со стороны леди Малфой было вполне ожидаемо попросить её представлять Люциуса в суде. Вдобавок к этому, Харлоу была очень талантливой юристкой и по совместительству – одной из не помеченных меткой Пожирательниц смерти, с идеальным послужным списком, чья лояльность ни разу не вызвала подозрений.

Большинство последовательниц Волан-де-Морта не носило меток, поскольку, во-первых, по прихотям моды им часто приходилось носить короткий рукав на официальных мероприятиях и, во-вторых, так идиоты из Отдела магического правопорядка не обращали на них внимания. В этом вопросе Волан-де-Морт был на стороне Гарри: Его всё ещё поражало, что в представлении общества волшебницы были этакими нежными беззащитными цветочками, когда у них тоже были чёртовы волшебные палочки.

Ближе к концу последней войны, когда абсолютно за всеми пристально следили и никто не мог даже обновить подписку на «Ежедневный пророк» так, чтобы об этом не пронюхал Дамблдор, сборище Нарциссы легкомысленных (а потому неопасных) юных светских дам было даром небес. Её маленькие паучки встречались каждые несколько дней в гостиных за чашкой чая или вместе прогуливались по магазинам, и, так как никто из Отдела магического правопорядка или «Ордена» не воспринимал их всерьёз после первой пары попыток задержания, они могли спокойно передавать друг другу сообщения и собранную информацию, и, честно говоря, это принесло Волан-де-Морту больше пользы, чем работа всех остальных его шпионов вместе взятых. Да и сейчас приносило, ведь у Нарциссы было больше десяти лет, чтобы сплести свою паутину, и Харлоу Монтегю была там с самого начала.

А потому неудивительно, что после трёх часов споров с прокурором по поводу косвенных улик, отчитывания и его, и всех собравшихся, словно все они были малые дети, и упоминания многолетнего стажа Люциуса как уважаемого члена Визенгамота, ведьма-юристка была сыта по горло.

Она ударила ладонью по маленькому столику перед собой, и резкий звук тут же заткнул красного как рак прокурора и заставил подпрыгнуть от неожиданности добрую половину зала.

– Довольно! Всему же есть предел! Ваш снисходительный тон совершенно неуместен, как и то, что порядочный член нашего сообщества подвёргся уголовному преследованию только за то, что оказался не в том месте и не в то время!

Казалось, прокурор вот-вот взорвётся от негодования.

– Он носит Чёрную метку, и его нашли в компании других Пожирателей смерти, пытавшихся проникнуть в Министерство Магии!

– Он работает в Министерстве Магии! Если вы работаете допоздна в своём кабинете, на вас налетает грабитель и под прицелом волшебной палочки заставляет вас идти за ним, то вы автоматически тоже становитесь грабителем? – рявкнула Харлоу, после чего развернулась, чтобы обратиться к Совету. – Да, он носит Чёрную метку, потому что во время последней войны его использовали и наложили на него «Империус», по поводу чего, я напомню вам ещё раз, его оправдал этот же самый суд!

– Он чёртов Пожиратель смерти! – заорал прокурор, чьё терпение тоже было на исходе. – Я требую, чтобы его приговорили к смерти через поцелуй дементора!

Харлоу Монтегю совсем не собиралась мириться с подобным безобразием.

– Тогда я требую свободного голосования между членами Собрания Благородных семейств и Собрания Древнейших семейств!

По всему залу вспыхнули шепотки, разрастаясь подобно лесному пожару. Настало время шоу.

Корнелиус Фадж, исполняющий обязанности Верховного чародея, руководящего судебным процессом, и при этом так удобно устроившийся в кармане Люциуса Малфоя, что с тем же успехом мог бы там жить, чувствовал себя крайне неуютно в течение всего процесса и, казалось, испытал облегчение, когда крики и переругивания наконец смолкли.

– Мадам Монтегю, вы, конечно же, осведомлены, что только лорд или леди Визенгамота может требовать свободного голосования?

– Да, исполняющий обязанности Верховного чародея, – коротко ответила ведьма. – В связи с этим я с почтением обращаюсь ко всем лордам и леди, которые так же желают восстановить справедливость, и прошу их поддержать моё предложение и призвать к свободному голосованию.

И снова поползли шепотки. Некоторые члены Визенгамота выглядели растерянными, но это продолжалось только до тех пор, пока со своего места не поднялся Марселлус Эйвери.

– Я знаю Люциуса Малфоя всю жизнь, и он не только сын одного из моих самых дорогих друзей, но также человек, которого я безмерно уважаю за его преданность семье и народу Магической Британии. По праву лорда Благородного семейства Эйвери, я требую свободного голосования.

Фадж заметно подуспокоился, что наконец наметился какой-то сдвиг, и ему для этого не пришлось принимать чью-то сторону.

– Очень хорошо. Желает кто-нибудь поддержать это требование?

Ко всеобщему изумлению, следующим поднялся на ноги не член Традиционалистской партии, но Лорена МакДугал, одна из центристок.

– Я тоже знала предыдущего лорда Малфоя, и я не смогу смотреть старику Абраксасу в глаза по ту сторону завесы, если ничего не сделаю сейчас, когда с его единственным сыном так бесчеловечно обращаются. По праву леди Благородного дома МакДугал, я поддерживаю требование лорда Эйвери провести свободное голосование.

Всё шло согласно плану. Если бы за свободное голосование выступили два подозреваемых Пожирателя смерти или члены тёмных семей, такое прошение было бы легко отклонить. Но если сосредоточить внимание на семейных узах и заручиться поддержкой представителя умеренных взглядов… То ситуация внезапно становилась не такой однозначной.

Волан-де-Морт подался вперёд, наблюдая, как Корнелиус Фадж, исполняющий обязанности Верховного чародея, мадам Боунс, глава Отдела обеспечения магического правопорядка, и первая заместительница министра мадам Амбридж вступили в полемику. Ему хотелось увидеть своими глазами, как разыграется эта конкретная сцена.

Визенгамот представлял собой упрощённую версию двухпалатного парламента, состоящего из Собрания Благородных семейств как нижней палаты и Собрания Древнейших семейств как верхней палаты. Визенгамот выполнял две функции: Законодательного органа и изредка собираемого Совета магического права. В обоих случаях решения принимались по стандартной схеме: Проблема обсуждалась обоими Собраниями, после чего проводилось голосование среди членов Собрания Благородных семейств. Если решение было положительным, голосование проводилось среди членов Собрания Древнейших семейств, за которыми и было последнее слово. Однако, в случае свободного голосования оба Собрания голосовали одновременно, при этом представители Древнейших семейств имели право на два голоса, в знак уважения их превосходства, в то время как Благородные семейства – только на один.

Кроме того, это был единственный случай, когда голоса подавались анонимно.

Данная особенность процесса была пережитком прошлого, когда Древнейшие семейства были гораздо многочисленнее и имели больше власти и влияния. Изначально анонимность голосования гарантировала, что при вынесении вердикта в особенно важных вопросах Благородные семейства могли голосовать против интересов одного или нескольких Древнейших семейств и при этом не бояться возмездия со стороны последних, и сегодня именно благодаря этому Люциус Малфой выйдет из зала суда свободным человеком. Гарантированная анонимность голосования, как и большинство систем сдержек и противовесов, введенных с лучшими намерениями сотни лет назад, никогда не обновлялась и не пересматривалась, чтобы учитывать неизбежно изменявшееся со временем положение вещей, и сейчас она стала самым эффективным инструментом, чтобы буквально избежать наказания за убийство, если у тебя достаточно связей и сочувствующих.

С трудом сдерживая улыбку, Волан-де-Морт окинул взглядом верхние ряды сидений, пересчитывая членов Собрания Древнейших семейств, чтобы ещё раз удостовериться, кто сегодня присутствовал. Как и в начале процесса, здесь был только один член из центристов, два из партии «тёмных», а вот место действующего члена партии «светлых» пустовало.

Более чем наслаждаясь разразившимся хаосом из шепотков, Волан-де-Морт сделал в уме пометку похвалить Нарциссу за предложенный курс действий. Свободное голосование требовали редко и ещё реже его соглашались проводить, так как для этого нужно было два голоса из трёх между Верховным чародеем, главой ОМП и первым заместителем министра. Но они не просто так настаивали именно на этой дате проведения суда, зная, что, хоть Дамблдор больше не был парией, он всё ещё не мог быть восстановлен в должности Верховного чародея до проведения ежеквартальной сессии Визенгамота, которая должна состояться на следующей неделе. Учитывая отношение Фаджа к Люциусу и то, как мадам Амбридж обожала подлизываться к могущественным древним семействам, им не составит никакого труда аннулировать голос мадам Боунс.

И вот уже скоро мадам Амбридж чуть ли не светилась от самодовольства, а мадам Боунс метала взглядом молнии. Но она ничего не могла возразить, когда Фадж поднялся на ноги, чтобы огласить вердикт.

– Свободное голосование в деле «Люциус Малфой против Магической Британии» одобрено, – торжественно объявил он и махнул скипетром Верховного чародея.

Бланки для голосования, сделанные из слегка подсвечиваемого пергамента, взмыли в воздух и разлетелись ко всем присутствующим леди и лордам. Скипетр Верховного чародея был около полуметра длиной и представлял собой две элегантно переплетённые ветви боярышника, закручивающиеся в спираль. Он был сделан самим Мерлином для первого главы объединенных Древних семейств и передавался по наследству с тех пор. Ветви выглядели такими же живыми, как и в первый день, когда Мерлин по преданиям срезал их с дерева, – даже зелёные листья, шипы и маленькая гроздь красных ягод сохранились. Скипетр был зачарован могущественной, давно позабытой магией, это был символ как Верховного чародея, так и суверенности Магической Британии. Подделать его было невозможно, и с его помощью создавались бюллетени, которые не мог прочитать никто кроме заполнявшего этот самый бюллетень, после чего они сортировались и подсчитывались автоматически, без вмешательства какой-либо третьей стороны, что и гарантировало полную анонимность.

Волан-де-Морт чувствовал, как ладони почти зудят от желания подержать скипетр и самому исследовать магию, которая создала нечто столь могущественное. Терпение, напомнил он себе, у него для этого будет полно времени, как только он завоюет Магическую Британию. Все фигуры уже выстроены на доске, и теперь его победа и правда была лишь вопросом времени.

Пока люди вокруг него яростно перешёптывались, а лорды и леди голосовали, Волан-де-Морт поднялся на ноги и тихо выскользнул через боковую дверь. Оставаться дольше не было смысла, он и так знал вердикт.

***

– Сегодня утром я прочитала в газете, что Люциуса Малфоя освободили из Азкабана, несмотря на гору доказательств.

Волан-де-Морт оторвался от книги и увидел, как его крестраж угрюмо уселся в кресле напротив, в этот раз в длинной чёрной ночной сорочке и изумрудном шёлковом пеньюаре.

– Добрый вечер, Гарри, – ответил Волан-де-Морт, потому что, конечно же, если он будет достаточно часто демонстрировать хорошие манеры, в итоге она перенимет хотя бы малую их часть. – И давай уж говорить честно, это были очень косвенные улики.

Гарри уставилась на него так, словно он начал нести сумасшедший бред.

– Он Пожиратель смерти, который был в компании других Пожирателей смерти, носил мантию Пожирателя смерти и творил то, что обычно творят Пожиратели смерти.

Волан-де-Морт усмехнулся и перевернул страницу.

– Он был в маске на протяжении всего сражения, и, как бы сильно «Орден Феникса» не желал обратного, светлый цвет волос всё ещё не является весомым основанием для опознания. К тому же, к прибытию авроров он сменил мантию и притворился лежащим без сознания. И Люциус, и остальные, находящиеся под стражей, единодушно дали показания, что налетели на него, пока он допоздна работал в Министерстве, и взяли его в заложники, чтобы он не смог никого оповестить. Очень скверная история.

– И они правда на это купились? – недоверчиво спросила Гарри. – Они готовы были исключить меня из школы за самозащиту при нападении дементоров, а Люциус Малфой пойман с поличным в Отделе Тайн и при этом спокойно выходит на свободу?!

– С официальными извинениями, – довольно добавил Волан-де-Морт, не удержавшись. Харлоу Монтегю точно заслужила награду.

– С официальными извинениями? Да ты издеваешься! – Гарри выглядела достаточно взбешённой, чтобы в одиночку наслать на весь Визенгамот фурункульный сглаз, это было просто уморительно.

Но тут Волан-де-Морт вспомнил, как наслаждался её видом всякий раз, когда Гарри была взвинчена и праведно возмущалась, и вот ему стало не так смешно. Особенно в такие моменты, когда от её гнева и возмущения буквально летели искры, и это на контрасте с мягким, слегка растрёпанным внешним видом, с волосами, заплетёнными в небрежную косу, когда сама Гарри одета ко сну в красивые, дорогие вещи. Некоторые из которых он самолично ей подарил.

Да какого чёрта.

– Я так понимаю, это тебя нужно благодарить за такую вопиющую ошибку правосудия? – проворчала Гарри, сложив руки на груди и вперившись в него взглядом, когда она не дождалась от него ответа.

– Разумеется, – беззаботно ответил Волан-де-Морт, как будто в этот момент его больной мозг не представлял, как бы выглядела Гарри, надев все их крестражи, разозлённая на него, с пылающими щеками и готовая выцарапать ему глаза, стоит ему хоть немного ослабить осторожность.

Это становилось проблемой. Прошло больше недели, а Волан-де-Морт так и не смог решить, провалился ли его план спровоцировать её с помощью пижамы, или всё прошло намного лучше запланированного. Из головы всё никак не выходила картина, как Гарри опиралась на книжный стеллаж, руки скрещены на груди, с загорелого плеча спадал подаренный им зелёный шёлковый пеньюар, на лице красовалась довольная ухмылка, а во взгляде читался вызов.

Так, пора сменить тему.

– Я посмотрю, ты опять в этом пеньюаре. – М-да, как-то не сильно похоже на смену темы.

– Конечно, он ведь такой мягкий и уютный, – улыбнулась Гарри, взяв книгу Фомальгауты с кофейного столика, где Волан-де-Морт оставлял её по привычке, чтобы Гарри даже не беспокоила его просьбами.

– Приятно слышать, что я выбрал правильно, – ответил Волан-де-Морт, чарующе улыбнувшись и игриво подмигнув, отчего девушки обычно превращались в краснеющую смущенную лужицу. – Выбор был между этим и кроваво-красным, но я решил, что зелёный отлично пойдёт к твоим глазам.

Гарри, совсем не выглядевшая очарованной, насмешливо фыркнула.

– Да конечно, ты выбрал зелёный, только потому что помешан на наследии своего предка, а этот цвет напоминает знамёна Слизерина.

– Не только знамёна Слизерина, – ответил Волан-де-Морт с хитрой улыбкой. – Знала ли ты, моя дорогая, что твои глаза по цвету точь-в-точь похожи на один из самых красивых и опасных ядов в новейшей истории?

Гарри недоверчиво выгнула бровь.

– Неужели?

– О да. В девятнадцатом веке маглы создали новый вид зелёного красителя, на основе меди и гидроксида мышьяка. Это был самый яркий оттенок изумрудно-зелёного, который кто-либо когда-либо видел в природе, и он быстро стал писком моды абсолютно для всего, начиная вечерними нарядами и заканчивая отделкой мебели. – Волан-де-Морт прекратил ломать комедию с очарованием и оскалился своей обычной хищной улыбкой. – Вот только, к несчастью, у этой краски был очень неприятный побочный эффект в виде горы трупов.

Благодаря их, очевидно, обоюдной любви к чёрному юмору, недоверие со стороны Гарри быстро перешло в смесь подозрения и неохотного веселья.

– Подожди, как краска может убивать людей?

– Очень медленно и мучительно. Но маглы настолько любили этот цвет, что, даже узнав о ядовитости красителя, всё равно продолжали использовать его, несмотря на риск. – Волан-де-Морт сделал паузу, наслаждаясь тем, как блики от огня в камине подсвечивали лицо Гарри; кажется, он начал понимать этих давно умерших викторианцев и то, как страстно они желали невозможный оттенок зелёного, который их в итоге погубил. – Видишь ли, они не могли устоять.

Гарри немного поёрзала в кресле, попытавшись прикрыть лицо книгой.

– Ты сейчас серьёзно пытаешься очаровать меня всей этой возвышенной поэзией о том, как мои глаза по цвету напоминают смертельный яд?

Он ухмыльнулся, заметив лёгкий румянец, проступивший на её щеках.

– А что, это работает?

– В твоих мечтах разве что, – съехидничала Гарри.

Волан-де-Морт выгнул бровь, небрежно обведя рукой пространство вокруг.

– Очевидно, так и есть.*

Было ясно как день, что Гарри точно так же пыталась сдержать улыбку, как и сам Волан-де-Морт.

– Считаешь себя жутко умным, да?

Уголки его губ всё-таки поползли вверх.

– Разумеется.

Тут Гарри по-настоящему рассмеялась, но быстро оборвала смех и посмотрела на Волан-де-Морта так, словно ей пришла в голову неожиданная мысль.

– Это мне напомнило кое о чём, что я давно хотела спросить: Что случилось с твоими?

– Что случилось с моими чем?

– Твоими глазами. Когда-то они были карими, но сейчас они красные, даже когда ты в своём настоящем облике, так что, как я понимаю, у этого должна быть причина. – Гарри насмешливо ухмыльнулась. – Конечно, только если это не часть твоего эстетичного злодейского вида. Я бы совсем не удивилась в таком случае, ты достаточно мелодраматичен для этого.

Волан-де-Морт хотел, о, как он хотел иметь возможность запустить в неё чем-нибудь кроме негодующего взгляда.

– Нет, это не часть моего «эстетичного злодейского вида», маленькая вредина.

– Тогда, может, побочный эффект от создания крестражей? – предположила Гарри, совсем не задетая. – Не зря же говорят, что глаза – зеркало души. Ничего удивительного, что твоя вся в крови.

– Нет, это вовсе не потому что наша душа вся в крови, – поправил Волан-де-Морт. – Хотя в каком-то смысле часть с зеркалом правдива.

– Ну так что? – подтолкнула Гарри, когда он не стал развивать тему; она даже отложила книгу и сосредоточила всё внимание на нём. – За этим точно стоит какая-то история.

Волан-де-Морт вздохнул и тоже отложил книгу, смирившись, что от него не отстанут.

– Покинув Британию, мы долгие годы путешествовали по миру, пытаясь выучить всё, что только возможно, о новых видах магии, которые мы открывали во время странствий. Сейчас, ограничиваясь тем, какое представление о магии существует в Магической Британии, ты и представить себе не можешь размах. Базовые механизмы магии универсальны, но её многочисленные интерпретации и вариации? Их столько же, сколько людей, владеющих магией, и у всех у них своя культура и земля, которую они населяют и которая влияет на развитие магии.

У Гарри возникло подозрение, что она знала, куда всё это ведет.

– Так, и где тогда был ты и какое конкретное сумасшествие пытался сотворить, не изучив как следует, что это из себя представляет?

Чёрт бы побрал Гарри и её редкие, но всегда попадающие в точку вспышки озарения. Волан-де-Морт даже не знал, стоит ли ему начать беспокоиться, и на мгновение задумался, связана ли её проницательность с воспоминаниями, которые, несомненно, дремлют где-то глубоко в её подсознании, или с тем, что она начала узнавать его так же хорошо, как и он её.

– Мы проводили исследования в Стамбуле, когда нашли сохранившиеся работы легендарного некроманта святого Киприана Антиохского и решили исполнить ритуал призвания.

У Гарри буквально отвисла челюсть.

– Ты серьёзно пытался вызвать демонов?! У тебя совсем крыша поехала?

Волан-де-Морт даже не мог винить её за такую реакцию. Но тогда они были молоды, и ещё не возникало переделок, из которых они не смогли выкрутиться, заговорив кому-нибудь зубы или попросту убив помеху, и чрезмерная самоуверенность сделала их чересчур самонадеянными.

– Нет, мы пытались вызвать демона – в единственном числе. И это была первая и последняя попытка.

– Почему?

Не имело значения, что это был всего лишь сон, а Волан-де-Морта от упомянутого эксперимента отделяли десятилетия и целый континент. Он всё ещё мог чувствовать призрачные языки пламени, как они пытались забраться глубоко под кожу, и он с трудом подавил дрожь.

– Одного раза было более чем достаточно.

Наверное, было что-то такое в его голосе, что выдало его страх, потому что глаза Гарри сначала округлились в изумлении, а потом она прищурилась, словно складывала в уме пазл. Волан-де-Морт слишком часто видел это выражение на собственном лице, и он не собирался давать ей спокойно сидеть и анализировать его в минуту слабости. Ему нужно было отвлечь её чем-нибудь. В порыве вдохновения он махнул рукой, и на столике тут же появились две большие зелёные кружки с горячим шоколадом.

Одну из них он передал Гарри, которая взяла её с изумленным выражением.

– Это ещё зачем?

Десять очков Слизерину.

– Чай для трудных разговоров и вежливых бесед, а горячий шоколад – для не самых приятных воспоминаний.

– Это правило такое?

Волан-де-Морт пожал плечами и сделал глоток, с удовлетворением отметив, что вкус был точь-в-точь, как он его помнил.

– Все претензии к Фомальгауте. По её словам, это либо шоколад, либо огневиски, и что-то мне подсказывает, что для тебя предпочтительнее первое.

– Фомальгаута Блэк делала тебе горячий шоколад? – спросила Гарри, прежде чем самой попробовать напиток, и её лицо вытянулось в приятном удивлении от того, насколько это вкусно.

– Иногда, когда у кого-нибудь из нас выдавался особенно неудачный день, она тайком проводила нас на кухню и сама варила шоколад, не позволяя эльфам даже помочь ей. Это воспоминание о том, каким он был на вкус. По-видимому, она готовила его по фамильному рецепту.

За ободком чашки было заметно, как черты лица Гарри немного смягчились, и Волан-де-Морт довольно улыбнулся: Он так и знал, что это маленькое упоминание о семье её порадует.

Убедившись, что он не пытался запудрить ей мозги, Гарри откинулась на спинку кресла с кружкой в руках и вернулась к их разговору.

– Так, давай, ты ещё не закончил историю. Ты только подобрался к моменту, где совсем свихнулся и попытался вызвать демона.

Более чем удовлетворенный её расслабленным видом, Волан-де-Морт и сам расслабил обычно безупречную позу и тоже поудобнее устроился в кресле, вытянув скрещённые ноги.

– Ты знала, что во время охоты на ведьм чаще всего сжигали молодых рыжеволосых девушек? Довольно впечатляюще, учитывая, какой малый процент от населения средневековой Европы они составляли.

– И почему именно их? – спросила Гарри, делая глоток; казалось, ещё немного, и она замурлычет от удовольствия.

Волан-де-Морт коротко улыбнулся, небрежно подперев подбородок рукой, при этом опираясь локтем на ручку кресла.

– Инквизиторы считали их ведьмами; для них рыжие волосы были верным признаком, что они каким-то образом смогли выторговать себе пламя ада или даже украсть его.

– Волан-де-Морт, ты что, пытался украсть пламя ада? – недоверчиво переспросила Гарри, чьи брови поднялись настолько, что почти вышли за линию роста волос. – Потому что это… – Гарри сделала паузу, тщетно пытаясь подобрать слово, которое смогло бы в полной мере передать, насколько сумасшедшей была затея. – Это уже слишком. Даже для тебя.

– Нет, но мне и не нужно было этого делать, – негромко ответил Волан-де-Морт, рассеянным взглядом глядя на танцующее в камине пламя. – Достаточно было того, что я его видел.

Гарри подтянула колени к подбородку и обняла их одной рукой, второй рукой держа кружку, которая теперь балансировала на коленях. Картина была умилительная, и, хотя обычно эта поза означала, что Гарри была напугана или напряжена, сейчас на её лице было написано только любопытство. Казалось, история захватила её полностью.

– Ты правда увидел адское пламя?

Тишина библиотеки, пляшущие по стенам тени и блики огня внезапно напомнили Волан-де-Морту, как в приюте младшие дети засиживались допоздна, чтобы послушать страшные истории воспитанников постарше. Обычно, только завидев его, другие дети тут же его прогоняли, наверное, потому что он сам был для них достаточно пугающим, так что он быстро приноровился прятаться в тенях и не привлекать к себе внимания, чтобы тоже послушать истории. Позже, когда он доказал остальным сиротам, что их страхи на его счёт были очень даже обоснованы, они уже не смели ему перечить, но к тому моменту он решил, что выше подобных глупостей, и игнорировал всех вокруг. Так что да, ему никогда до этого не выпадало возможности самому рассказать страшилку. И теперь, видя незамутненный интерес со стороны Гарри к их общей истории, Волан-де-Морт чувствовал странную благодарность.

Жестко подавив неожиданный наплыв сентиментальности, Волан-де-Морт продолжил рассказ, как будто ничего не случилось.

– Правда. На краткую долю секунды, прежде чем сработали защитные барьеры и разорвали круг. Этого мимолетного взгляда было достаточно, чтобы никогда больше не пытаться сделать это снова. И по сегодняшний день я не знаю точно, что именно мы увидели и как смогли выжить после такого, хотя, скорее всего, ключевую роль сыграла необычная природа наших окклюменационных барьеров. Ты ведь заметила, что они похожи на холодный чёрный океан без конца и края?

Гарри кивнула.

– Да, хотя мне он не кажется холодным. Скорее, это похоже на погружение в тёплую ванну.

Как любопытно. Должно быть, всё дело в крестражах. Сам Волан-де-Морт тоже чувствовал себя комфортно в чёрной пустоте океана, но знал, что те немногие, кому пришлось не понаслышке столкнуться с его барьерами, ощущали себя так, словно их зашвырнули в ледяной космос.

– По моей теории, нам помогло наличие крестражей. Но как только наш мозг перестал пытаться вытечь через уши и мы наконец очнулись после кратковременного обморока, наши глаза были красными. С тех пор они такими и остались.

Гарри выглядела завороженной.

– И ты совсем не можешь изменить их обратно?

– Нет. Только много лет спустя мы научились прятать их с помощью достаточно мощной иллюзии. Как и твой шрам, мои глаза невосприимчивы ко многим видам магии, и их почти невозможно замаскировать.

– А они могут что-нибудь делать? – спросила Гарри, чуть ли не сгорая от любопытства. – Кроме того, чтобы до чёртиков пугать людей.

Повисла ещё более долгая пауза, тяжёлая, будто пропитанная неопределённостью, пока Волан-де-Морт пытался найти наилучший способ объяснить ей всю странность того, что на фундаментальном уровне является необъяснимым.

– Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. И если долго смотреть в бездну, бездна будет смотреть на тебя в ответ.

Гарри сморщила нос.

– Что это, твои грустные подростковые поэтические излияния?

– Это Фридрих Вильгельм Ницше, – ответил Волан-де-Морт сквозь стиснутые зубы, потому что, ну правда. – Философ девятнадцатого века, который, помимо прочего, был сторонником идей нигилизма. Он верил, что нет ни добра, ни зла, нет ни правды, ни Бога, нет никакой цели или структуры в мире, который не создан непосредственно нами и для нас. Для него человеческая воля и самоопределение были абсолютнейшей силой в мироздании.

– Ты сейчас всерьёз цитируешь магловского философа?

– Его бабка была сквибом, так что технически его тоже можно назвать таковым. Некоторые подозревают, что он на самом деле знал о существовании магии, потому что, если понимать некоторые концепции в теории высшей магии, то очень многое в его идеях звучит очень даже правдиво.

Гарри сделала ещё глоток.

– Ну и какое отношение имеют твои глаза к идеям Ницше?

– Я посмотрел в бездну, Гарри, – просто ответил Волан-де-Морт. – На адский огонь, за неимением более точного термина. И теперь, в тех редких случаях, когда кто-нибудь осмеливается посмотреть мне в глаза, он может увидеть слабое отражение адского огня, смотрящее на него в ответ.

Гарри смотрела на него так, словно ожидала, что из него вот-вот вырвется настоящий демон и сожрёт её.

– Знаешь, это потрясающе. И ужасающе. В основном ужасающе.

– Так и есть, у большинства людей мои глаза вызывают сильную тревогу, пусть и необъяснимую для них. – Волан-де-Морт сделал глоток шоколада и, видя, что Гарри всё ещё была несколько встревоженной, не смог удержаться от широкой ухмылки. – Не волнуйся так, это, по сути, метафизический эквивалент рубцовой ткани, он полностью безвреден. По правде говоря, я даже рад тому, как всё закончилось, хоть это произошло случайно. Это был очень познавательный опыт, не говоря уже о приятном бонусе, что теперь намного меньше людей решатся использовать против меня Легилименцию. Только тёмные создания не испытывают инстинктивного желания тут же отшатнуться, хотя и они могут быть либо насторожены, либо очарованы – зависит от существа или индивидуума.

Ожидаемо, Гарри закатила глаза, но тут же нахмурилась, словно ей в голову пришла не очень приятная мысль.

– А это не делает меня тоже в каком-то роде тёмным созданием? Потому что твои глаза никогда не пугали меня больше, чем остальные твои части.

– Вовсе нет. Может, сознательно ты не помнишь произошедшего, но его воздействие никуда не делось, и для тебя оно не кажется чем-то отталкивающим. Неважно, в новом ты теле или нет, помнишь или нет – ничто не может отменить последствия подобного опыта. – Волан-де-Морт кривовато ей улыбнулся. – Некоторые шрамы остаются с нами навечно.

По какой-то причине Гарри слегка порозовела и постаралась избежать зрительного контакта, прильнув к чашке.

– Учитывая создание крестражей и остальные страшные вещи, которые ты творил, осталось ли от твоей души что-то ещё кроме шрамов? – съязвила она, состроив гримасу. – Нашей души.

Услышав, как она самолично признала это, хоть и с большой неохотой, Волан-де-Морт почувствовал трепет.

– Хотя вид у неё далеко не первозданный, всё ещё могу уверить тебя: Всё не так плохо, как тебе, скорее всего, кажется.

Гарри недоверчиво подняла брови.

– Ты должно быть шутишь. Когда ты делаешь первый крестраж, ты разве не раскалываешь душу напополам, со вторым крестражем – ещё раз, и так далее, и так далее?

– Тогда бы у каждого из нас было примерно по 1/128 от души, дорогая, тебе стоит чуть получше продумать эту теорию. – Волан-де-Морт покачал головой, потому что, ну серьёзно, если бы всё действительно было так, он сильно сомневался, что от него осталось бы хоть что-то, что могло бы рассуждать здраво. – Во-первых, душа – это не то, что ты можешь измерить в цифрах, и, во-вторых, не уверен, что возможно посчитать в точных процентах такую вещь, как убийство – это слишком эфемерное и интуитивное понятие.

– О, а мне из твоих рассуждений показалось, что создание крестража – это супер-пупер важная драматичная фигня.

Мерлин, она же и половины не знала толком.

– Так и есть, но не в том смысле, который ты, как мне кажется, вкладываешь. Разумеется, убийство разрывает душу, и очень сильно, но, как человек, который проделывал это не один раз, я могу с уверенностью сказать, что не все убийства влияют на тебя одинаково. Если уж на то пошло, можно представить грубую шкалу, где на одном конце будет, скажем, случайное убийство ничего не значащего для тебя незнакомца, а на другом – намеренное убийство любовника или ещё кого-нибудь столь же важного для тебя человека. – Волан-де-Морт безразлично пожал плечами. – Не говоря уже о том, что для меня убить человека намного проще, чем для какого-нибудь нежного цветочка с Хаффлпаффа.

– Что ж, наверное, я должна была подумать об этом, – натянуто сказала Гарри, насупившись; впервые за весь вечер она выглядела по-настоящему рассерженной. – Такой монстр, как ты, точно не страдает от бессонницы по ночам, мучаясь осознанием содеянного. Логично, что на твою душу убийства не сильно влияют.

Решив не обращать внимания на враждебность, Волан-де-Морт продолжил как ни в чём не бывало.

– Вообще-то это распространённое заблуждение. Мне кажется, большинство людей уверено в том, что создание крестража требует половины души, потому что те, кто решаются на это, неизменно приобретают манию величия. И так как большинство ограничивает себя созданием только одного крестража, они делают всё возможное, чтобы это одно-единственное убийство стало значимым для них. Моим первым крестражем стал дневник, созданный после случайного убийства студентки, к которой я питал ровным счётом никаких чувств, ни положительных, ни отрицательных. Вторым крестражем было кольцо, и для его создания я целенаправленно выследил и убил собственного отца. Так что, хотя это был уже второй крестраж, для него потребовалась сравнительно большая часть души.

– То есть, большинство твоих крестражей было сделано с помощью менее значимых убийств, – сказала Гарри, всё ещё хмурясь, но, кажется, решив отставить гнев в сторону, чтобы лучше понять условия своего создания. – И именно так ты умудрился создать так много, при этом не слетев с катушек окончательно?

Волан-де-Морт сжал переносицу и сделал успокаивающий вдох.

– Это очень упрощённое и даже близко не точное описание, которое не берёт в расчёт огромное разнообразие того, как магия души и высшая ритуальная магия могут повлиять и на успешность создания крестража, и на состояние создателя, если не провести ритуал с предельной точностью и выверенностью. – в мире мало что раздражало его больше, чем люди, столь небрежно рассуждающие о таких важных вещах, но, учитывая неожиданное плохое настроение Гарри, он изо всех сил старался сдерживаться. – Но в чисто практических целях… Это более-менее верно, да.

Гарри по-прежнему была нехарактерно тиха, вглядываясь в уже пустую чашку, словно пыталась рассмотреть там будущее. И только Волан-де-Морт собрался сменить тему, как она посмотрела на него с неопределенным, сложным выражением на лице.

– Что тогда насчёт моего убийства?

Ну конечно же, она должна была подумать об этом. Волан-де-Морт был удивлён, что он сам не затронул этот момент.

– Мне не стыдно признаться, что я давным-давно потерял счёт людям, которых убил самолично или которых убили по моему приказу, и, если опустить чувство удовлетворения, которое я испытываю, устраняя препятствие, я с трудом могу вспомнить хотя бы половину из моих жертв к тому моменту, как они больше не стоят у меня на пути.

Видя пылающий гнев в её глазах, в её изумрудных глазах цвета смертоносного яда, Волан-де-Морт лишь улыбнулся – с гораздо большей нежностью, чем позволяла тема их разговора.

– Но ты была не только крошечным невинным ребёнком – затруднением даже для моей лишь условно существующей совести; ты также по предсказанию была единственным человеком, который мог меня уничтожить. – он протянул руку и смахнул волосы с её лба, почувствовав прилив мрачного удовлетворения, когда Гарри даже не попыталась увернуться от его руки, даже не моргнула, и погладил её шрам чуть ли не с почитанием. – Дорогая, готов поспорить на что угодно: Твоё убийство было бы самым важным из всех.

Примечание:

*обыгрывается полисемия слова dream, которое может означать и сон, и мечту.