Ты будешь меня бояться

Люди пялились.

Они всегда пялились по той или иной причине, но происходящее сейчас было совсем из ряда вон выходящим. Уровень глазения превышал то, что творилось, когда её объявили участницей Турнира «Трёх Волшебников», но при этом ещё не дотягивал до того, что было, когда она заговорила на парселтанге на втором курсе, и все студенты дружно решили, что Гарри – малолетняя маньячка.

Гарри так и не определилась, было ли творившееся сейчас хуже того времени, когда все они поголовно считали её сумасшедшей. Тогда, по крайней мере, у неё в запасе были долгие годы практики в игнорировании подобных высказываний, огромное спасибо её очаровательным родственничкам. Но трепет и благоговение, почти граничащие с ужасом, которые Гарри наблюдала сейчас, тревожили её так сильно, что она даже не могла выразить эту тревогу словами. Тёплая тьма океана пустоты в её разуме помогала кое-как справляться, и Гарри сильно сомневалась, что смогла бы так же хорошо держаться без щитов. Она чувствовала себя… Спокойнее, словно нечто отгораживало её от всеобщего волнения, не давало прочувствовать всю силу тяжести их взглядов, которые она постоянно ощущала у себя на затылке.

Стайка первокурсников, мимо которой Гарри проходила в холле, даже не пыталась чуть скрытнее смотреть на неё во все глаза. Кажется, они надеялись, что, раз их так много, она не заметит, как они шёпотом переговариваются между собой. Гарри вспомнила, что о ней печатали в статьях «Ежедневного пророка» на протяжении всего лета, и чуть не скривилась.

Одной из немногих вещей, поднимавшей ей настроение почти всю первую неделю, была игра «Отыщи Юного Пожирателя смерти». Играть в неё было несложно и раньше, но сейчас стало проще простого, потому что Слизеринцы или бледнели от ужаса, когда Гарри подходила слишком близко (на случай, если вдруг от непосредственной близости к ним она может внезапно получить травму), или старались не пересекаться с ней взглядами и вообще как-то показывать, что знают о её существовании. Исключением, разумеется, был Драко Малфой, который не изменял своей привычке взглядом метать ножи в её сторону. Однако в поезде, поймав Гарри за подслушиванием, он только метнул в неё заклятие «Петрификус Тоталус» и в редком проявлении сдержанности не попытался больше хоть как-то навредить ей. Гарри еле-еле сдерживалась, чтобы, каждый раз ловя на себе его взгляд, не подмигнуть в ответ.

Подобные треволнения в самом начале сентября не предвещали ничего хорошего для учебного года в целом, и Гарри знала, что она и в лучшие времена не очень хорошо переваривала толпы людей. Ей всегда было трудно заново привыкать ко всеобщему вниманию после целого лета, когда её в основном игнорировали, а в этом году нужно учитывать дополнительный фактор в виде площади Гриммо, где у неё практически не было контактов с другими людьми, кроме Волан-де-Морта.

И разве не странно, насколько у Гарри изменилось представление о нём с тех пор, как она в последний раз была в Хогвартсе.

По дороге к кабинету директора после ужина (в среду вечером, спасибо огромное Мерлину и Моргане, что Волан-де-Морт не выиграл их пари), Гарри позволила потоку мыслей течь свободно, размышляя, насколько Тёмный Лорд отличался от всех её представлений о нём. Не считая Годриковой Впадины, она встречалась с ним лицом к лицу четыре раза – подвиг, который совершили немногие люди, чтобы потом о нём рассказать. В первый раз он был не больше, чем паразитом, завладевшим телом преподавателя З.О.Т.И., второй раз – призраком в Тайной комнате, в третий раз – возродившимся монстром на кладбище Литтл-Хэнглтона и четвёртый раз – завоевателем в атриуме Министерства. Каждый раз он был чем-то другим, новой вариацией в обычной теме жуткого и ужасного; но теперь то, что когда-то считалось неоспоримым фактом, перестало казаться таким очевидным.

Например, Волан-де-Морт был жесток, но он не был бесчувственным, как могло подумать большинство. Наоборот, если судить по их связи, он был даже более эмоциональным, чем сама Гарри, – если отставить в сторону очевидную склонность к негативным эмоциям. Гарри знала, что у неё было не очень хорошо с умением выражать свои чувства. По словам Гермионы, то, что Гарри в детстве наказывали за плач или любое другое сильное проявление эмоций, могло серьёзно сказаться на её развитии. Плюс, Гарри достаточно понимала саму себя, чтобы осознавать: То, что большинство людей относилось к ней скорее как к идеалу, чем как к реальному человеку, сильно повлияло на то, что она чувствовала себя оторванной от остальных людей.

Также невозможно было отрицать, что, хоть Волан-де-Морт был социопатом, он в то же время не был по-настоящему сумасшедшим – во всяком случае, не совсем в том виде, в каком большинство людей представляет сумасшедших. Нет, он был слишком умён и слишком расчётлив, чтобы подпадать под столь узкое определение. Его логика могла быть так же холодна, как задница дементора, и слишком уж сильно отдавать фанатичным тоталитаризмом, но когда он по-настоящему озабочивался тем, чтобы объяснить свои мотивы, его рассуждения вполне можно было понять и при этом необязательно с ними соглашаться.

И это, пожалуй, было самым странным: То, как Волан-де-Морт готов был объяснить ей всё, что угодно, стоит ей только спросить. Из видений и собственного опыта Гарри знала, что он никогда этого не делал, ни для кого; что он скорее жестоко покарает всякого, кто осмелится задать ему вопрос, а уж тем более рискнёт влезать с ним в споры, как сама Гарри делала на регулярной основе. Даже если учитывать чертовщину с крестражами и то, что Волан-де-Морт был ублюдком с дикими собственническими замашками, всё равно это никак не соответствовало тому, что Гарри знала об этом человеке вплоть до последнего лета.

И как Гарри ни старалась, она не могла сложить в одну личность бешеного психа и невероятно приятного мужчину, которого узнала за последние пару месяцев, – возникало слишком уж много противоречий и двойных стандартов. Самым простым объяснением было то, что один из этих людей был ложью, тщательно выстроенным фасадом, созданным специально для достижения определенных целей, и Гарри в жизни не смогла бы сказать, какая из перспектив пугала её больше: Что Волан-де-Морт дурачил её или что он был искренен. В конце концов, намного легче ненавидеть существо с нечеловеческим лицом, чем человека, который усаживал её к себе на колени, беспокоился, когда она надолго пропадала, и даже впустил её в собственный разум, просто чтобы быть уверенным, что Гарри будет под надёжной защитой.

Гарри покраснела, вспомнив, как проснулась на рассвете в последнее утро на площади Гриммо после того, как провела несколько часов во сне, разговаривая с Волан-де-Мортом, после чего они вдвоём исследовали глубины его подсознания. В самом сне ей ничего не казалось слишком странным (как это обычно и бывает со снами), но в отрезвляющем свете дня она остро осознала сомнительное развитие её отношений с Тёмным Лордом.

Чёрт, да само наличие каких-либо отношений между ними двумя уже было серьёзным поводом для беспокойства. И насколько же иронично, что Гарри убегала от виноватого удовольствия, которое она обычно испытывала в компании Волан-де-Морта, погружаясь в их общий океан пустоты, где подобные волнения не имели большого значения.

Это, скорее всего, было самым странным побочным эффектом происходящего между ними метафизического дерьма: Чувства Гарри всё ещё были её собственными, а их общая эмоциональная связь и осознанные сны остались прежними, то есть глобально ничего не поменялось. Гарри знала, что принятие ею их связи как-то изменит суть вещей, – не могло не изменить, раз уж магия целиком и полностью строится на намерениях. Но она и подумать не могла, что это в большинстве своём будет проявляться в том, насколько спокойнее ей станет благодаря барьерам. Гарри всегда ощущала напряжение рядом с другими людьми, и всё только усугубилось, когда она опять вошла в волшебный мир, – слишком уж остро она чувствовала чужие взгляды, и шепотки, и вес чужих ожиданий. И хотя это всё ещё беспокоило её где-то там на заднем плане – словно расшатанный зуб, который Гарри всё никак не могла перестать трогать языком, – всё равно она впервые почувствовала себя так, словно наконец может вдохнуть полной грудью. И даже если за это рано или поздно придётся заплатить, сейчас Гарри готова признать: Неожиданное спокойствие разума в любом случае того стоило.

***

Для случайного наблюдателя кабинет Дамблдора выглядел как обычно, словно Гарри и не теряла самообладания здесь почти три месяца назад, словно и не было жуткой вспышки праведного гнева и выброса стихийной магии, которые чуть не сравняли комнату с землей.

У Гарри появилось странное чувство обманутости: Судя по всему, ничего в кабинете не пострадало до невозможности восстановления. Она не смогла безвозвратно уничтожить хотя бы малую часть его жизни, как он уничтожил её. Ну и ладно, всё равно это только начало.

– Не желаешь засахаренную лимонную дольку? – спросил Дамблдор. Голубые глаза всё так же искрились, а на столе перед ним стояла тарелка с жёлтыми сладостями, которые, по глубокому убеждению Гарри, точно должны быть пропитаны чем-нибудь мерзким.

Гарри вскинула бровь и задумалась, что сделает директор, скажи она ему засунуть свои лимонные дольки туда, где не светит солнце.

– Нет, спасибо, профессор, – вместо этого ответила Гарри с предельно вежливой улыбкой. Она не могла пока позволить себе оттолкнуть Дамблдора окончательно, но и облегчать ему жизнь тоже не собиралась. – Что-то случилось?

У старого волшебника хватило наглости отмахнуться от её вопроса, словно он ещё имел какую-то власть над ней и мог относиться к ней покровительственно-снисходительно.

– Ничего такого, девочка моя. Просто я понимаю, что в конце учебного года мы с тобой расстались не на лучшей ноте, и мне бы хотелось, как говорится, прояснить ситуацию. Теперь, когда ты знаешь о пророчестве, ты должна понимать, какую важную роль играешь в войне, и, хотя мы не всегда можем видеться с глазу на глаз, я всего лишь хочу сделать всё возможное, чтобы ты была в безопасности.

Конечно, ведь нет ничего безопаснее двери с семью замками и решёток на окнах.

– Вы очень добры, – сказала Гарри, аккуратно сложив руки на коленях, хотя они так и чесались проклясть ублюдка, и улыбаясь самой мягкой улыбкой, словно старик напротив был совершенным незнакомцем. – Конечно, на фоне происходящего это может показаться мелочью, но первая неделя по возвращении – всегда некоторый шок для нервной системы. Впрочем, тут нет ничего такого, с чем я не могла бы справиться.

– Мне было так жаль услышать о пожаре. Ты, должно быть, сильно волновалась о своей семье. По-видимому, в момент атаки они были на отдыхе. Разумеется, ты чувствуешь вину за то, что они стали мишенью для нападения, так как с твоим внезапным уходом кровная защита тоже перестала действовать, но всё же не нужно винить себя слишком сильно.

Он, блядь, серьёзно? Единственное, о чём Гарри сожалела, так что это не она сама устроила пожар. Конечно, то, что Волан-де-Морт сделал это для неё, было второй лучшей вещью на свете, и, если уж быть до конца честной, Гарри была почти немного разочарована, что Дурслей не оказалось дома. Она так и не призналась в этом самой себе; пожелание своим ужасным магловским родственникам смерти в результате пожара настолько далеко уходило в область серой морали, что она уже прекращала быть серой. Сама Гарри не стала бы из кожи вон лезть, лишь бы их укокошить, но если бы вдруг Дурсли случайно пересеклись с Тёмным Лордом… Что ж, сложно найти людей, которые заслуживали бы этой встречи больше, чем они.

Никогда ещё Гарри не была так рада новым ментальным барьерам, ведь теперь она могла думать о подобных вещах, глядя Дамблдору прямо в глаза, и он в жизни ничего не заподозрит. Она ощутила едва заметное прикосновение призрачных пальцев – это Дамблдор пытался проникнуть в её разум. Обжигающая волна ярости, ей не принадлежащая, показала, что не она одна это почувствовала.

Глаза Дамблдора расширились в страхе, хотя Гарри не могла сказать, было ли это из-за его неспособности прочитать её мысли, или потому что он тоже почувствовал чужую вспышку гнева.

– Скажи, пожалуйста, как тебе удалось овладеть Окклюменцией на таком уровне, что даже Северус не смог прочитать твои поверхностные мысли, когда проводил стандартную проверку?

Ха! Стандартная проверка, да конечно. И как ловко директор свалил всю вину на своего шпиона, вместо того чтобы признать, что его поймали с поличным, когда он сам попытался влезть в её мозги. Гарри ещё с Праздничного пира знала, что Снейп пытался заглянуть в её голову – со всё более бесплодными результатами, судя по всё более кислому выражению лица зельевара, – однако то, что Дамблдор сам подтвердил это, стало неожиданно приятным бонусом.

– Тут нет ничего особенного, – пожала плечами Гарри. – Так как я смогла расправиться с летней домашней работой раньше обычного, у меня было намного больше свободного времени, а также неограниченный доступ в библиотеку Блэков. Я понимала, насколько важно обеспечить защиту разума, так что старалась изо всех сил, и, видимо, мои старания окупились.

Дамблдор улыбнулся той же вежливой мягкой улыбкой, что и сама Гарри.

– И, конечно же, тебя совсем не затруднит объяснить, как ты смогла выйти на такой уровень, после того как весь прошлый год испытывала трудности с основами?

Отлично, кажется, директор решил быть более прямолинейным, чем обычно.

– Видите ли, щиты должны быть простыми. В книгах же приводились примеры стен, замков и лабиринтов. Я упёртая, но мне слишком сложно концентрироваться, чтобы хотя бы на небольшой отрезок времени представлять даже простейшие визуализации, не говоря уже о чём-то таком сложном. Так что, хоть я могла представлять их время от времени и да, выглядели они впечатляюще, всё равно это был по большей части мираж, и толку от него не было никакого – любой, у кого было бы достаточно времени, чтобы рассмотреть поближе, разнёс бы эту иллюзию к чертям собачьим. – Гарри сделала паузу, мысленно похвалив себя, что на каникулах перечитала столько литературы по ментальным искусствам, и попыталась быстро придумать объяснение, которое звучало бы и правдоподобно, и достаточно пугающе, чтобы Дамблдор больше её об этом не спрашивал.

– Лучший совет для людей, испытывающих трудности с Окклюменцией, который я нашла, звучал так: Вместо того, чтобы заставлять свой разум принимать формы, которые не приходят естественным путем, лучше найти что-то, что разум уже знает, и использовать это в качестве естественных ассоциаций. В таком случае, скажем, у профессора Спраут щиты предстали бы в образе леса или лабиринта с живой изгородью, потому что она знает и понимает растения и инстинктивно вырастила бы что-нибудь шипастое, чтобы отгонять вламывающихся в её разум. В последнее время меня очень интересовали охранные чары, а окклюменационные барьеры больше всех остальных видов защиты завязаны на личности человека. Имея представление о характере человека, обычно довольно легко угадать, с помощью чего он будет защищать себя, – даже если речь идёт о таком человеке как вы, директор.

– Какое изящное решение, – жизнерадостно сказал Дамблдор, как будто он и правда был впечатлён и при этом ни капельки не беспокоился.

Гарри ухмыльнулась, на долю секунду сверкнув зубами.

– Конечно, я могу полностью ошибаться, сэр, но готова поспорить на отличную пару тёплых вязаных носков, что ваши щиты представляют собой Хогвартс.

Нечасто людям выпадает шанс лицезреть изумлённого Дамблдора, но сейчас был как раз один из таких замечательных случаев.

– Как ты догадалась, девочка моя?

– Я вовсе не владею Легилименцией, если вы об этом думаете, – спокойно сказала Гарри, с удовольствием заметив, как нервно директор инстинктивно отвёл взгляд, чтобы избежать зрительного контакта. Десять очков Гриффиндору. – Магическое образование даёт волшебникам очень односторонние знания, знаете ли. Целые поколения волшебников понимают механизмы магии, но совсем не смыслят в человеческой натуре. Вы учились в Хогвартсе, преподавали в Хогвартсе, а теперь вы ещё и директор Хогвартса. Для вас это не просто замок – это ваш замок, практически ваше королевство. Вы провели здесь большую часть своей жизни и знаете школу, как никто другой. Тем, кто захочет проникнуть в ваш разум, придётся хорошенько потрудиться, просто чтобы войти внутрь, так как замок сам по себе очень мощный символ защиты. С вашим умом у вас точно есть вторая линия защиты, где все ваши знания рассортированы по разным комнатам, и никто кроме вас не сможет понять логику этой сортировки. И прямо здесь, в кабинете директора, будет центр вашего сознания, будут скрыты ваши самые тёмные тайны и сама суть вашего естества, потому что это ваше место силы. Здесь вы чувствуете себя всемогущим, в наибольшей безопасности.

Чувство тревоги, разлившееся в воздухе, точно не собиралось исчезать в ближайшее время. Но так как Дамблдор, вне всяких сомнений, был очень умным человеком, он быстро распознал, к чему клонит Гарри, и проницательно прищурился.

– И где же вы чувствуете себя в наибольшей безопасности, мисс Поттер?

Наверное, её должно было насторожить, что первым делом ей на ум пришла библиотека, где она могла свернуться калачиком в объятиях Волан-де-Морта.

Второй промелькнувшей мыслью был глубокий океан пустоты – кокон из тёплых теней, который так напоминал молчаливую темноту чулана под лестницей. И внезапно у Гарри нашелся ответ. Идеальный ответ.

– Я всегда чувствовала себя в наибольшей безопасности в темноте, директор, сколько я себя помню. – Гарри склонила голову набок и посмотрела на Дамблдора бесстрастно, как это делал Волан-де-Морт, просто чтобы напугать старого волшебника. – Знаете, почему?

Как и следовало ожидать, на старческом лице вспыхнула тревога – словно грозовая молния осветила ночное небо. Гарри смогла заметить эту вспышку, только потому что знала, какие выводы он сделает, и ждала этого.

– Боюсь, я не имею ни малейшего понятия.

– Потому что в темноте я была в безопасности от Дурслей. – Гарри сказала это таким тоном, словно ей вовсе не было грустно или стыдно, словно её это совсем не злило. Она просто констатировала факт, такой же неоспоримый, как то, что Земля вертится вокруг своей оси. Солнце всегда встаёт на востоке и садится на западе, а пока дни сменяли друг друга, родственники Гарри ненавидели абсолютно всё, что она собой представляла. – Я всю жизнь спала в чулане под лестницей, до тех пор, пока не пришло первое письмо из Хогвартса. В адресе был указан именно чулан, отчего Дурсли начали подозревать, что за домом следят, и почти сразу после этого отдали мне вторую спальню Дадли, просто на всякий случай.

– Вторую спальню? – слабо переспросил Дамблдор, и это больше походило на восклицание, чем на вопрос. Вот он, следующий поворот колеса в сценарии, по которому разыгрывался их разговор, словно он уже был заранее отрепетирован и не мог свернуть ни в какую другую сторону, даже если бы они попытались сменить тему.

– Конечно, где ещё ему хранить свои старые игрушки, – ответила Гарри так, словно её удивляло, что Дамблдор вообще об этом спрашивал. – Ведь им пространство, окно и солнечный свет нужны гораздо больше, чем нежеланной маленькой чудачке вроде меня. Почти всё время, когда я была не в школе, или не делала работу по дому, или не возилась в саду, или не готовила, меня запирали в тёмном чулане, либо чтобы скрыть мои ненормальные отклонения от глаз нормальных людей, либо чтобы наказать за какую-нибудь мелочь вроде подгоревшего бекона или оценок лучше, чем у Дадли. По крайней мере, когда меня запирали там на несколько дней без еды, то хотя бы не били тростью, и на том спасибо. Это всегда был очень неприятный опыт.

– Неприятный опыт?.. – Дамблдор уже почти не скрывал панику, и они оба это знали. Гарри почти слышала, как скрипели шестеренки в его голове, пока он лихорадочно пересматривал все свои оценки и соображения, чтобы снова взять под контроль их разговор, а следовательно – и саму Гарри.

– О да, – живо откликнулась Гарри; теперь, когда директор попался в силки, чёрта с два она его так просто отпустит. – Дядя Вернон очень любил меня пороть. Мне кажется, тогда он думал, что контролирует ситуацию. Для него магия становилась не такой пугающей, если он всё ещё мог побить меня и при этом не превратиться в жабу или ещё кого-нибудь. Но я ведь даже не подозревала о существовании магии до того момента, пока Хагрид не вручил мне письмо и не рассказал правду о смерти родителей, и раньше мне казалось, что меня наказывают просто за то, что я существую. Хотя для ведьмы разница не так уж велика.

Разницы и правда никакой нет. Ни один волшебник или волшебница не смогли бы объяснить людям, не ведающим о магии, каково это – чувствовать её внутри себя, какой жизненно важной частью их личностей она является.

– Поэтому в темноте я чувствую себя в безопасности, профессор, – продолжила Гарри. – Поэтому моему разуму так легко создавать инстинктивные ассоциации, которые позволяют постоянно поддерживать ментальные барьеры. Они напоминают мне о тех временах, когда я не могла выйти из чулана, но одновременно с тем туда никто не мог зайти.

– Конечно же, ты несколько преувеличиваешь, девочка моя, – ровно сказал Дамблдор. Ведь полнейшее отрицание и скидывание вины на жертву – лучшая реакция, если вдруг студентка, находящаяся под твоей опекой, заявляет о насилии дома, а уж особенно в том случае, когда ты самолично оставил эту самую студентку на пороге дома людей, которые над ней издевались.

– То есть все шрамы мне попросту приснились? – переспросила Гарри с насмешливо вскинутой бровью. – И вы ведь не думали на самом деле, что я от рождения такая маленькая? Мои родители, конечно, не были гигантами, но за целый год я не выросла ни на сантиметр, и что-то мне подсказывает, что с теперешним ростом я останусь до конца жизни. Знаете, такое случается с детьми, если они всё детство страдают от хронического недоедания. И неужели вы никогда не замечали, что каждое первое сентября я появлялась, похудев на два размера от того, что имела в конце предыдущего учебного года? Даже теперь, после целого лета, в течение которого я нормально питалась три раза в день вместо одного-двух раз, что было стандартом для предыдущих лет (и это если мне очень везло), я подпадаю под категорию миниатюрной, а не тощей, только благодаря тренировкам по квиддичу.

Старый волшебник молчал намного дольше, чем ожидала Гарри.

– Почему ты никогда никому об этом не говорила? – наконец спросил он.

– То есть то, что я каждый год умоляла отправить меня буквально куда угодно, только не на Тисовую улицу, вам ни о чём не говорило? Вплоть до того, что я готова была жить со сбежавшим преступником, которого только-только встретила. – Гарри пожала плечами, как будто её это уже давным-давно не трогало.

(Её это трогало, и ещё как).

– Я полагаю, оставить меня там и было вашим планом. У вас всё это время была миссис Фигг, жившая в паре домов от нас, и она никак не могла пропустить синяки и всё остальное. Поначалу я злилась, когда только узнала, но потом до меня дошло: Вы должны были убедиться, что оружие будет хорошо заточено и закалено огнём невзгод и лишений. – Гарри постаралась, чтобы взгляд у неё был такой же холодный и беспощадный, как у акулы. – В книгах все герои страдают, перед тем как отправляются спасать мир или умирают, пытаясь это сделать. Таков ваш план, так ведь?

Хотя Гарри очень много думала об этом, она так и не смогла до конца понять, было ли её дерьмовое детство прямым намерением директора, бонусным побочным эффектом или приемлемой жертвой. В любом случае, очевидно, что он никак не ожидал, что Гарри обвинит его в этом. И то, что она делала это только сейчас, а не в предыдущие пять с чем-то лет молчания, внесло свою лепту в уверенность старого волшебника. Гарри по своему опыту знала, что людям не нравится, когда ты внезапно ведёшь себя не так, как обычно, и особенно это не нравится кукловодам вроде Альбуса Дамблдора, который всегда гордился тем, что его марионетки послушны и не выбиваются из сценария.

Старый волшебник, кажется, осознал, что не сможет отмахнуться от её слов, как обычно, и при этом не растерять остатки её доверия к нему, а потому кардинально изменил линию поведения.

– Мне жаль, девочка моя, мне очень жаль.

– Если бы вам было жаль, вы бы предприняли что-нибудь, когда миссис Фигг в первый раз пришлось вправлять мне вывихнутое плечо или скормить мне достаточно печенья, чтобы я не упала в обморок от голода, пока она нянчилась со мной, – бесцветно сказала Гарри. – Уверена, у вас есть куча серьёзных причин, по которым вы сочли происходившее приемлемым, но, учитывая, что это я почти всю жизнь расплачивалась за них кровью, потом и слезами, уж простите, что меня абсолютно не волнуют эти самые причины.

– Гарри… Мне правда очень жаль, – последовал слабый ответ, сопровождавшийся печальным ужасом, который в этот раз мог быть вполне реальным, в ярких голубых глазах, которые в свою очередь были далеко не такими яркими, как в начале их разговора.

– И это чудесно, – ответила Гарри. Вот только чёрта с два она великодушно простит ему всё то, через что он заставил её пройти. – Могу я идти, профессор? Мне ещё нужно написать эссе.

Некоторое время Дамблдор неотрывно смотрел на неё, и Гарри выдержала его взгляд, не дрогнув. Голубые глаза потускнели ещё больше, когда директор начал понимать, чего, возможно, ему стоили его прошлые действия.

– Да, мисс Поттер. Я ещё поговорю с вами чуть позже по поводу отдельных уроков, которые помогут вам в борьбе против Тома.

Звучало в высшей степени захватывающе.

– Конечно, профессор, мы обязательно поговорим.

Дамблдор сидел, слегка ссутулившись, отстранённо глядя куда-то вдаль, а Гарри покидала его кабинет с гордо поднятой головой, подобно королеве.