Наместник

Зал был больше, чем можно было представить.

Стены из мрамора, окна в золоте, потолки — высокие, как небо. Всё блистало: канделябры, картины, скульптуры. Воздух пах благовониями — и ещё чем-то странным. Запахом, как эхо воспоминания.

Среди этого великолепия — он.

Мужчина.

Спокойно, тщательно, будто совершая священный ритуал, он поливал живые цветы, растущие в вазонах по обе стороны мраморной лестницы.

Он был высок, широкоплеч и статен. Его пальто — длинное, тяжёлое, цвета ночного индиго — было усыпано золотой вышивкой. Барочные узоры струились по краям, манжетам и подолу. Эполеты на плечах, соединённые цепями, блистали в свете люстр. Из-под распахнутого кафтана виднелся чёрный жилет с золотыми каплевидными пуговицами и вырезом, открывающим грудь. Его руки украшали браслеты с узорами, похожими на черепа.

Рыжие волосы — густые, зачёсаны назад, блестели в свете. Он напевал старинную мелодию, и в каждом движении было что-то непозволительно гармоничное.

В этот момент в дальнем конце зала распахнулись двери.

Два стража в масках втолкнули внутрь Каина и Коони.

Каин — побитый, в крови, с разбитыми губами. Он держался прямо, но каждая мышца болела. Под правым глазом наливался синяк.

Коони шла рядом. Молчала. Но глаза были прикованы к Каину. Она не позволяла себе говорить — не здесь, не сейчас.

Мужчина полил последние лепестки, поставил лейку на стол.

Повернулся.

Сложил пальцы в безупречный жест. Говорил почти мягко:

— Добро пожаловать в Мементо.

— Моё имя — Ошер.

— Я — наместник великого Кофиона.

Он прошёлся по залу, медленно, ласково глядя на них, как будто они были не пленниками, а ценными гостями в роскошной ловушке.

Остановился у Коони. Наклонился ближе.

— Ты дрожишь. Это хорошо. Страх — одна из самых честных эмоций.

Она не ответила. Только сжала кулаки.

Ошер провёл пальцем по её щеке, где всё ещё горел след от удара, и тихо сказал:

— Прекрасный удар. Омбре — истинный художник наказаний.

Каин шагнул вперёд.

— Не прикасайся к ней.

Ошер повернулся к нему. И впервые — посмотрел по-настоящему.

— Каин. Наш гость без прошлого.

Он подошёл ближе, почти вплотную.

— Давайте не будем спешить с трагедией.

— Пока что… у нас будет беседа.

— За ужином.

Он жестом пригласил их к столу.

Каин и Коони сидели за длинным столом в центре зала. Всё вокруг — будто из сна: вино, фрукты, золотые приборы. Блюда, от которых шёл пар.

Ошер — во главе стола. В руке — бокал. Внутри — густое вино цвета крови.

— Прошу, — сказал он мягко, глядя на них. — Это пир в вашу честь. Ешьте.

Каин не шелохнулся. Лишь взгляд стал чуть тяжелее.

— У нас нет аппетита, — тихо сказала Коони.

Ошер улыбнулся. Бокал в его пальцах описал круг.

— Аппетит — дело наживное, — произнёс он. — Иногда он возвращается… если напомнить об этом.

Коони вздрогнула.

Секунду. Потом ещё раз. Тело сжалось. Она вцепилась в край стола, ногти впились в дерево.

— Не… — выдохнула она.

Каин обернулся к ней.

— Что ты с ней… — он рванулся вперёд, но тени под стулом вспыхнули. Из них вырвались пятеро и прижали его к месту.

Коони дрожала. В глазах — страх. Она слышала голоса. Внутри.

Ошер сделал глоток, словно ничего не происходило.

— Довольно, — произнёс он негромко.

И всё исчезло.

Коони отпустило. Она с трудом вдохнула. Шёпот стих. Слёзы медленно скатились по её щекам.

— Приятного аппетита, — сказал Ошер. Без издёвки. Без радости. Только неизбежность.

Она опустила взгляд. Взяла ложку. Опрокинула в рот кусок. Потом ещё один. Молча. Со слезами на глазах.

Ошер смотрел на Каина.

— Омбре, отпусти его. Пусть поест.

Маски исчезли. Каин не сразу двинулся. Его глаза были как пламя, спрятанное под кожей. Он протянул руку, взял кусок жареной курицы. Пальцы сжались на обугленной корочке.

Не отрывая взгляда от Ошера, он откусил.

Резко. С глухим хрустом.

— Какой взгляд, — сказал Ошер, как будто это была похвала.

Щелчок пальцев.

В зал вошла женщина — горничная. Пустые глаза. Лицо — маска без следа радости. На меловой шёлковой подушке — меч Каина.

Чёрная катана. Без цубы. Рукоять переходила в лезвие. Оно — в трещинах, как разбитое стекло, с зазубренным остриём.

— Откуда у тебя этот меч? — спросил Ошер.

Каин молчал.

— Что ж. Чтобы наш диалог стал более продуктивным... Клариса, положи, пожалуйста, меч на стол.

Она послушно положила.

Глаза Ошера вспыхнули бирюзовым светом.

Клариса застыла. А потом… закричала. Упала. Судороги. Пена у рта. Конвульсии. Предсмертный вой.

Коони отшатнулась. Каин смотрел на тело — и знал, что так может закончить и она.

Ошер даже не посмотрел на неё.

— Клариса только что вспомнила, как сгорела в пожаре десять лет назад… и увидела свою смерть.

Две другие служанки спокойно подняли тело и унесли, будто это был мусор.

— Ты же не хочешь, чтобы чудесная юная леди вспомнила, как её изрешетили стрелами на поле боя?

Каин сжал кулаки. Скулы дрогнули. Голос остался холодным:

— Я нашёл его.

— Где?

— В шахтах.

— В шахтах… — задумчиво повторил Ошер. — Бастион… Значит, ты — тот самый. За тебя обещано золото. Много золота.

Каин молчал.

Коони стиснула зубы, прикусила губу, чтобы взять себя в руки.

— Судя по твоему дворцу, награда тебе не нужна, — сказала она.

Ошер улыбнулся.

— Награда? Бастион — лишь один из наместников. Такой же, как я.

Он откинулся на спинку кресла. Переломил хлеб, но не съел. Взгляд снова вернулся к мечу.

— Этот клинок… особенный. Я чувствую в нём силу. Очень близкую к моей. Но не мою. Другую.

Он снова посмотрел на Каина.

— Что он может?

Каин молчал. Меч лежал между ними.

Ошер поднял руку.

Сжал пальцы. Готовясь щёлкнуть.

Каин понял: угроза. Не ему — ей.

— Когда я убиваю этим мечом… я вижу их.

— Кого?

— Страхи. Их воспоминания. Самые тёмные. Самые глубинные. Всё, что терзало их перед смертью. Все, кого он убивает, умирают в муках.

Ошер опустил руку.

— Интересно, — произнёс он. — Очень интересно.

Он медленно вращал бокал.

Коони заговорила:

— Если тебе нужен меч — забирай его. Зачем тебе мы?

— Меч… меч лишь привлёк моё внимание. Но нужен мне не он.

Ошер посмотрел на Каина.

— Знаете, кто такой наместник Бога?

— Тот, кому Бог передал частицу своей силы, — ответила Коони.

— Верно. Но наместникам запрещено решать споры между собой силой. Это древнее соглашение.

Он встал.

Прошёлся вдоль стола. Неторопливо. Будто наслаждаясь каждым шагом.

— Каждый наместник может выбрать представителя. Смертного. Того, кто будет сражаться за его волю.

Он остановился за спиной Каина.

— Поединок. До смерти. Чей воин победил — тот и прав.

Каин слушал молча. Коони сжала зубы.

— Проблема в том, — продолжил Ошер, — что мой представитель… умер неделю назад.

Он перевёл взгляд на Каина.

— Так что теперь мне нужен новый. Воин. Который сможет сражаться.

Коони вмешалась:

— Возьми того, что разносит стены.

— Вигфусс? — усмехнулся Ошер. — Вигфусс тоже носит благословение.

Каин заговорил. Хрипло, но твёрдо:

— Я должен драться за тебя?

Ошер рассмеялся.

— За меня? Кто я такой, чтобы ты бился за меня?

Он прошёлся вдоль стола, касаясь бокала.

— Нет. Ты будешь сражаться за неё.

Наместник указал на Коони.

Каин посмотрел ей в глаза.

Это была уже не просто девчонка. Не просто пленница. Между ними — нить. Тонкая, но настоящая.

— Не надо, — прошептала она. — Он всё равно нас не отпустит.

— Ты сегодня очень разговорчива, — сказал Ошер. — Не то что в последние дни.

Коони не хотела говорить. Но что-то в её теле рванулось. Страх вдруг уступил место гневу.

— Думаешь, я боюсь тебя? — твёрдо сказала она. — Я видела того, кто страшнее тебя.

Ошер смотрел молча. Потом — рассмеялся. Долго. Громко.

— Ну что ж…

Омбре.

Научи юную леди манерам.

Из тени вышли маски. Пятеро.

Один — к Коони. Остальные — к Каину.

Четверо схватили его. Пятого — он не видел.

Пока тот не поднял Коони за горло.

— НЕТ! — выдохнул Каин.

Она дёргалась, хрипела. Лицо багровело. Глаза теряли свет.

Каин не просто рявкнул — он сорвался. Он впервые закричал не из ярости — из страха.

— ХВАТИТ! — Я…

Я буду сражаться!

Ошер остановился. Улыбнулся.

— Вот и славно.

— Омбре, отпусти её.

Маска разжала пальцы. Коони рухнула на пол. Она дышала, будто через сломанные рёбра. Живая — но как будто уже за гранью.

Ошер склонился к Каину.

— Спи крепко, претендент. Завтра у тебя… очень тяжёлый день.