Цепи

Тьма. Он снова тонул в ней — густой, вязкой, как болото. Тянулся к свету, но не мог его достать.

И снова, откуда-то из глубины, голос:

— "Найди огонь…"

Каин дёрнулся, но тело не подчинилось.

Он открыл глаза.

Мир вернулся не болью — холодом. Камень. Металл. Запах ржавчины.

Первое, что он увидел — Коони. Она сидела у стены напротив. Цепи на запястьях. Цепи на лодыжках. Голова опущена.

Он попытался заговорить, но губы были пересохшими.

Она подняла взгляд.

Глаза были... не её. Без дерзости. Без огня. Просто — пустые.

— Наконец-то ты проснулся, — сказала она. Голос глухой, выжатый.
— Я уж думала, что осталась тут одна.

Каин осмотрелся. Каменные стены. Тусклая лампа в углу. Цепи на руках и ногах.

Он дёрнулся — металл отозвался глухим звоном.

— Где мы?

— В клетке. Или в камере. Какая разница...

— Сколько я был без сознания?

— Три дня.

Она сидела, скрестив ноги, спиной к стене.
— Ты не шевелился всё это время. Он приходил. Смотрел. Не трогал.
Только говорил, что «Господин ждёт».

Каин заметил на её лице следы. Не кровь — высохшие слёзы.
Но она не дрожала. Не злилась. Просто сидела.

Он хотел спросить, что с ней сделали.

Но Коони сказала сама:

— Они… залезли мне в голову. Показали... что-то. Не знаю... моё ли...или чужое.
Как будто прожила чью-то жизнь за секунду.
И теперь не могу это забыть.

Пауза.

— Мне больно, Каин. Но я даже не могу заплакать.

Скрежет. Дверь с лязгом распахнулась. В камеру ворвался свет.

На пороге был он.

Та же маска. Та же рваная тень на плаще.
Руки за спиной. Спина прямая.
Тишина вошла вместе с ним.

Коони подняла голову. Голос стал натянутым, как струна:

— Мы наконец, идём к вашему господину Осеру?

Маска подошёл к ней медленно. Один шаг. Второй.

Он не замахнулся. Просто ударил тыльной стороной ладони.

Звук был как хлёст кнута. Щека вспыхнула красным. Голова отлетела к стене.

— Нашего господина зовут Ошер.

Каин рванулся. Цепи дёрнулись, загремели.

— Ублюдок!

Из тени стоявшего выступили пятеро.
Такие же маски, такие же плащи.
Они набросились на Каина.

Удары были точные, отточенные.
Не вспышка ярости — наказание. Методичное.

Главный даже не обернулся.
Он слушал, будто это была музыка.

Коони вскрикнула, дёрнулась, но цепь резко дёрнула её обратно.

Маска повернулся к двери. Не глядя:

— Вы ещё не готовы.

Пятеро впитались в его тень.

Дверь захлопнулась.

Каин лежал, распластанный на холодном камне.

Кровь стекала по подбородку, скользила в пыль.

Но его лицо… оно не вызывало жалости. Это был гнев, отложенный на потом.

— Каин… ты в порядке?

Он не ответил сразу. Медленно поднялся. Сел.
Плюнул кровью в сторону.

Он был без капюшона. Без плаща.

Тело — жилистое. Мускулы, закалённые адским трудом.

Шрамы. Ожоги. Следы цепей.

Это было тело выжившего.

— Да, — сказал он.

— Что «да»?

— Да. Я в порядке.

Коони покачала головой. Усмехнулась — по-настоящему, хоть и горько:

— Чтобы ты начал мне отвечать…
нам, оказывается, нужно было попасть в плен.

Пауза.

— Почему у тебя так много шрамов? — спросила она тихо.

Он посмотрел на цепи. На собственные руки.

Не ответил.

Спросил в ответ:

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать. А тебе?

Он опустил взгляд.

— Не знаю.

Тишина.

Он смотрел в пол.

— Всё, что помню…
Я открыл глаза три с половиной года назад.
И уже был в цепях.
Рудники. Камень. Крики.
Такие же стены, как здесь. Такие же оковы.

Он поднял глаза.

— У меня не было имени. Не было возраста. Не было "до".
Только рабство.

Коини слушала. По-настоящему.
Не потому что хотела. Потому что не могла иначе.

— Всё, что я знаю — я хорош в убийствах. Но не знаю, откуда это. Иногда кажется, я просто чужой в этом теле.

Они замолчали.

Коони выдохнула. И вдруг — улыбнулась.

— Знаешь… есть и кое-что хорошее во всём этом.

Каин приподнял бровь.

Она кивнула:

— Без капюшона ты даже симпатичный. Хоть и седой, как старик.

Он моргнул. Не удивление — скорее: "что ты сейчас сказала?"

— Серьёзно.
Ты напоминаешь мне моего брата.
Тоже вечно мрачный и с каменным лицом.

Он не ответил.
Но угол губ — едва заметно дрогнул.

— Правда, он бы точно не врезал мне, если бы я его укусила за руку, — добавила она и фыркнула.

Тишина вернулась.

Но теперь — как передышка перед бурей.