Голос ив

Утро в лавке — как лист, что ловит свет, чистый, но живой, как река, что шепчет о звёздах. Река за окнами блестит, будто знает мои мечты, спрятанные в серебре волос, и я стою у прилавка, вдыхая её тёплый шёпот, что поёт о свете и ивах. Мои волосы — эти серебристые, мои, как лунный свет — ловят солнце, падают на плечи, и я думаю: «Если я — картина, то какая? Река, что танцует с ивами? Луна, что светит в сердце? Или ивы, что поют под ветром?» Знаешь, Юкихара гудит, её голос — мои рисунки, стихи Рэнджи, реки Ичиро — как круги на воде, что не остановить. Харуко зовёт, Ичиро рисует, Таро смеётся, но Тэцу ищет, его амулеты — как тени, что следуют. «Мы свет, — шепчу я, глядя на жаровню, где угли тлеют, как мои мазки. — И мы поём».

Лавка затихла, отец ушёл к купцам, и я одна с чаем, что пахнет дымом, и своими мыслями, что текут, как река под солнцем. Я достаю шкатулку — мою, где кисть, тушь, бумага ждут, как звёзды, что хотят сиять. Я рисую — реку, ивы, свет Юкихары, что видела нас. Каждый мазок — как дыхание, лёгкий, но твёрдый, и я чувствую: река во мне течёт, как голос, что звучит. Но сердце — как лист, что дрожит, и я думаю о Рэнджи, его словах об Эдо, его взгляде, что как звезда, что нашла меня. «Он моя река, — думаю я, и тепло его строк — как тушь, что ложится рядом. — А я его луна?» Я вспоминаю храм, его руку, что коснулась моей, и мои пальцы сжимают кисть, как ивы, что гнутся.

Дверь скрипит, и я улыбаюсь, не пряча лист. Харуко врывается, её косы — как рыбки, что прыгают в реке, глаза — как звёзды, полные света. Она тащит корзину, полную листовок, и её голос — как кото, звонкий, но тёплый.

— Киёми, — говорит она, — листовки везде! У рынка, у моста — все поют. Ичиро рисует, Таро зовёт, но Тэцу… он сжигает их, жрецы у реки.

Я замираю, и её слова — как тушь, что падает в воду. «Сжигает? — думаю я, и сердце — как река, что бьётся. — Наш свет?» Я смотрю на Харуко, её смелость — как жаровня, что греет, и река во мне течёт, как голос, что не молчит. «Мы не остановимся, — думаю я, и страх — как тень, что отступает. — Мы ивы, мы поём». Я улыбаюсь, и мои волосы падают на лицо, как луна, что сияет.

— Мы продолжим, — говорю я, и голос — как река, что поёт. — Харуко, зови Ичиро, Таро. Мы идём к реке. Тэцу хочет теней, но ивы поют.

Харуко кивает, и её глаза — как река, что сияет. «Она верит, — думаю я, и её тепло — как мазок, что зовёт. — И я тоже». Река шепчет, и я знаю: Юкихара слушает, и её ивы — это её сердце.

Полдень у реки — как лист, что ловит свет, чистый, но живой, как река, что танцует с ивами. Пахнет ивами, водой, и я стою у воды, кисть в руке, мои волосы ловят солнце, как луна, что помнит ночь. Рэнджи рядом, его свёрток открыт, и он пишет, его строки — как кото, что поёт мне. Его глаза — как звёзды, что видят мои страхи, и я чувствую: он ближе, чем река к ивам, его слова — как мазки, что танцуют с моими. «Он моя река, — думаю я, и сердце — как бумага, что ждёт туши. — А я его свет?» Знаешь, Ичиро рисует, Харуко зовёт, молодёжь — Таро, другие — хочет петь, но Тэцу сжигает листовки, его жрецы — как тени, что душат. Страх — как тушь, что растекается, но река во мне течёт, и я дышу, как ивы, что поют.

— Рисуй, — говорит Рэнджи, глядя на мой лист, и его голос — как река, что шепчет. — Твоя река — это Юкихара. Мои строки — её голос, но ты — её свет.

Я улыбаюсь, и его слова — как тушь, что ложится рядом с моим мазком. «Я — её свет, — думаю я, и сердце — как лист, что танцует. — А он — мой». Я рисую — реку, ивы, свет, — и мои мазки — как голос, что звучит. Рэнджи пишет, и его строки — как луна, что светит мне. «Мы вместе, — думаю я, и тепло его взгляда — как жаровня, что греет. — Как река и ивы». Но дым поднимается у моста, и я вижу: жрецы Тэцу жгут листовки, их амулеты звенят, как тени. «Они не остановят, — думаю я, и страх отступает, как тень. — Мы поём».

— Мы покажем, — говорю я, и голос — как река, что поёт. — Рэнджи, пиши. Мы нарисуем Юкихару, даже если они жгут. Ивы поют, и мы тоже.

Рэнджи кивает, и его рука касается моей, лёгкая, как лист, что падает в реку. Я рисую, он пишет, и река гудит, как кото, что Харуко прячет. «Мы начали, — думаю я, и тепло его касания — как тушь, что я не ждала. — И круги на воде уже не остановить». Ичиро появляется, его кисть — как река, что поёт, и он говорит: «Я с вами». Река шепчет, и я знаю: Юкихара слушает, и её ивы — это её сердце.

Вечер у моста — как лист, что тонет в тенях, тёмный, но живой, как река, что борется с камнями. Я стою у воды, мои волосы ловят свет фонарей, и Юкихара гудит, её голоса — как круги на воде, что не остановить. Пахнет дымом, и я вижу пепел — листовки, мои реки, стихи Рэнджи — в руках жрецов Тэцу. Харуко рядом, её косы — как рыбки, что прыгают, глаза — как звёзды, полные гнева. Ичиро у моста, его кисть — как река, что поёт, и Таро с молодёжью — их лица — как река, что слушает. «Они мои, — думаю я, и сердце — как бумага, что ждёт туши. — И они не молчат». Знаешь, Тэцу стоит у воды, его амулеты звенят, как тени, и он кричит о традициях, о яде, что мы несём. Страх — как тушь, что растекается, но река во мне течёт, и я дышу, как ивы, что поют.

— Прекратите! — кричит Тэцу, и его голос — как тушь, что падает в воду. — Юкихара тонет! Ваши рисунки, слова — ересь!

Харуко шагает к нему, её голос — как кото, звонкий, но твёрдый. «Она смелая, — думаю я, и тепло её слов — как жаровня, что греет. — Как Акико».

— Это Юкихара, — говорит она. — Её реки, её ивы, её свет. Они поют, Тэцу. Ты слышишь?

Тэцу смеётся, и его смех — как тушь, что рвёт бумагу. Жрецы жгут листовки, и пепел падает в реку, как звёзды, что тонут. Но Ичиро рисует, его кисть — как река, что не молчит, и Таро кричит: «Мы не остановимся!» Я шагаю к воде, мои сандалии хрустят, и мои волосы падают на лицо, как луна, что сияет. «Они не сломают, — думаю я, и река во мне течёт, как голос, что поёт».

— Ивы поют, — говорю я, и голос — как река, что не молчит. — Это Юкихара, Тэцу. Мы — её голос, её свет. Ты не остановишь реку.

Тэцу смотрит, и его глаза — как камни, что тонут, но его молчание — как река, что боится течь. Он уходит, жрецы следуют, и пепел тонет в воде. Харуко улыбается, Ичиро рисует, и мост гудит, как река, что учится петь.

Ночь в храме — как лист, что ловит свет, тёмный, но живой, как река, что танцует под звёздами. Я сижу у алтаря, мои руки пахнут тушью, шкатулка открыта, и я рисую — реку, ивы, свет Юкихары, что видела нас. Рэнджи рядом, его свёрток раскрыт, и он пишет, его строки — как кото, что поёт мне. Его глаза — как звёзды, что знают мои страхи, и я чувствую: он ближе, чем река к ивам, его слова — как мазки, что танцуют с моими. «Он моя река, — думаю я, и сердце — как бумага, что ждёт туши. — А я его свет?» Знаешь, Ичиро рисует, Харуко зовёт, молодёжь — Таро, другие — хочет петь, но Тэцу не ушёл, его тени — как глаза Юкихары, и они смотрят. Страх — как тушь, что растекается, но река во мне течёт, и я дышу, как ивы, что поют.

— Что дальше? — говорю я, глядя на Рэнджи, и голос — как река, что шепчет. — Тэцу жёг листовки, но Юкихара поёт. Что рисует твоё сердце?

Рэнджи смотрит, и его взгляд — как мазок, что зовёт, будто говорит: «Ты — мой лист, Киёми». Его голос — как кото, мягкий, но твёрдый. «Он чувствует, — думаю я, и тепло его слов — как тушь, что я не ждала. — Как я».

— Юкихара — наш лист, — говорит он. — Мы нарисуем её свет, Киёми. Вместе. Но я… я боюсь, что тени найдут нас. Как в Эдо.

Я молчу, и его слова — как тушь, что ложится рядом с моим мазком. «Он боится, — думаю я, и сердце — как лист, что танцует. — Но он со мной». Я рисую, и мои мазки — как река, что поёт ему. Его строки — как луна, что светит мне, и я знаю: мы вместе, как ивы и река. «Мы свет, — думаю я, и страх отступает, как тень. — И мы сияем». Я касаюсь его руки, лёгкая, как лист, и его взгляд — как звезда, что нашла меня.

— Мы нарисуем, — говорю я, и голос — как кото, звонкий, но тёплый. — Тэцу хочет теней, но ивы поют. Вместе, Рэнджи.

Рэнджи улыбается, и его улыбка — как солнце на воде. Храм шепчет, и я знаю: Юкихара слушает, и её ивы — это её сердце.

Ночь у моста — как лист, что ловит свет, тёмный, но полный звёзд, что танцуют на воде. Я сижу у воды, мои волосы ловят луну, и река поёт, как кото, что Харуко прячет, её шёпот — как голос, что я научилась слышать. Мои руки пахнут тушью, шкатулка открыта, и я рисую — реку, ивы, свет Юкихары, что видела нас. Их слова — Харуко о смелости, Ичиро о реке, Рэнджи о луне, Тэцу о тенях — как круги на воде, расходятся, и я не могу их остановить. «Кто прав? — думаю я, и кисть дрожит, как лист на ветру. — Рэнджи, что видит меня? Ичиро, что растёт? Харуко, что зовёт? Или я, что свечу?» Знаешь, наша карта — мои линии, слова Рэнджи — это свет Юкихары, и я чувствую: она поёт, и я вижу отражение луны в воде, как звезду, что нашла меня. «Свет, — думаю я, и сердце — как река, что танцует. — Мы ивы, мы поём».

Я прячу кисть в рукав, и река шепчет, будто знает, что будет. Я вспоминаю Рэнджи, его слова о страхе, его взгляд, что как звезда. Ичиро, его реки, что ярче моих. Харуко, её смелость, что как жаровня. «Они все — река, — думаю я, и мои волосы падают на лицо, как луна, что сияет. — И я — её свет». Я рисую, и мои мазки — как река, что течёт без берегов. Ивы гнутся, свет танцует, и луна — как звезда, что я нашла.

Я заканчиваю рисунок — река, ивы, свет. Он не закончен, как я, как Юкихара, но знаешь, что я решаю? Я буду рисовать, даже если тени вернутся, даже если река уйдёт. Рэнджи пишет, Ичиро растёт, Харуко зовёт, и я — кисть, что нашла бумагу. Юкихара гудит, как река под луной, и я чувствую: она слушает. Её ивы — её сердце, и оно поёт. Я убираю кисть, прячу шкатулку, но сердце — как река, что танцует. Луна смотрит, и её свет — как мазок, что я не ждала. Где-то там, за ивами, мой следующий мазок уже дышит, и река зовёт.

Ночь у реки — как лист, что ловит свет, тёмный, но полный звёзд, что дрожат в воде. Я сижу на берегу, мои волосы — серебристые, мои, как лунный свет — падают на плечи, и река шепчет, будто разлила тушь, что поёт о ивах и свете. Пахнет ивами, пеплом, и я держу шкатулку, где кисть, бумага ждут, как звёзды, что хотят сиять. Я рисую — реку, ивы, свет Юкихары, что видела нас, — и каждый мазок — как дыхание, лёгкий, но твёрдый. Знаешь, Юкихара гудит, её голос — мои линии, стихи Рэнджи, реки Ичиро — как круги на воде, что не остановить. Харуко зовёт, её смелость — как кото, Ичиро растёт, его кисть — как река, Тэцу жжёт листовки, его тени — как камни, что тонут. Но я думаю о Рэнджи, его глазах, что как звёзды, что знают меня, его словах, что назвали меня рекой. «Он мой свет? — думаю я, и сердце — как лист, что танцует. — Или я его луна?»

Река блестит, и я вижу пепел — листовку, мою реку, его стих, — что плывёт, как звезда, что не гаснет. Я поднимаю её, мокрая бумага дрожит, и я чувствую: это Юкихара, её голос, что поёт, несмотря на тени. «Они жгут, — думаю я, и страх — как тушь, что растекается, — но ивы гнутся, а не ломаются». Я прячу пепел в рукав, и река шепчет, будто знает, что будет. Я вспоминаю Ичиро, его реки, что ярче моих, его глаза, что как звёзды. Харуко, её смех, что как жаровня, её корзину, что несла свет. Рэнджи, его строки, что как река, что течёт рядом с моими мазками. «Они все — ивы, — думаю я, и тепло их борьбы — как тушь, что ложится на бумагу. — А я — их голос».

Шаги — лёгкие, как листья, — звучат за ивами, и я улыбаюсь, не пряча лист. Рэнджи появляется, его кимоно — как ночь, что помнит луну, глаза — как звёзды, что видят меня. Он держит свёрток, его стихи — как кото, что ждёт струны, и его голос — как река, что танцует.

— Ты рисуешь, — говорит он, садясь рядом, и его взгляд — как мазок, что зовёт. — Даже после пепла. Твоя река, Киёми, — это свет Юкихары. Я написал… для тебя.

Я замираю, и его слова — как тушь, что падает в воду. «Для меня? — думаю я, и сердце — как лист, что дрожит. — Его строки — мне?» Он разворачивает бумагу, и его голос — как кото, мягкий, но твёрдый, читает: «Луна над рекой, / Ивы шепчут её имя, / Свет, что не гаснет». Я молчу, и его стих — как река, что течёт во мне, как звезда, что нашла меня. Я рисую — иву, что гнётся под луной, — и мои мазки — как ответ, как голос, что поёт ему. «Мы вместе, — думаю я, и тепло его строк — как жаровня, что греет. — Как река и луна».

— Твои ивы, — говорю я, и голос — как река, что шепчет, — поют, Рэнджи. Тэцу жжёт, но Юкихара слушает. Мы нарисуем её свет. Вместе.

Рэнджи смотрит, и его глаза — как звёзды, что знают мои страхи. Его рука касается моей, лёгкая, как лист, что падает в реку, и я чувствую: он ближе, чем ивы к воде. «Он боится, — думаю я, и его тепло — как тушь, что я не ждала. — Но он мой». Я заканчиваю рисунок — река, ивы, свет, — и он не закончен, как я, как Юкихара. Но знаешь, что я вижу? Ивовый лист, что плывёт по воде, и он сияет, как звезда. «Знак? — думаю я, и сердце — как бумага, что ждёт туши. — Или просто река?» Я прячу лист в рукав, рядом с пеплом, и река шепчет, будто говорит: «Пой».

Я убираю кисть, прячу шкатулку, но сердце — как река, что танцует. Рэнджи молчит, и его молчание — как стих, что ждёт бумаги. Ичиро растёт, Харуко зовёт, Юкихара поёт, и я — кисть, что нашла свет. Но тени — глаза Юкихары, и они смотрят. Где-то там, за ивами, наш следующий мазок уже дышит, и река зовёт. Луна смотрит, и её свет — как тушь, что я не ждала. Я шепчу: «Мы ивы, и мы сияем».