Тени возвращаются

Утро в Юкихаре — как лист, что дрожит под солнцем, чистый, но живой, как река, что шепчет о звёздах. Река за окнами лавки блестит, будто знает мои мечты, спрятанные в серебре волос, и я стою у прилавка, вдыхая её тёплый шёпот, что поёт о свете и тенях. Мои волосы — эти серебристые, уже мои, как лунный свет — ловят солнце, падают на плечи, и я думаю: «Если я — картина, то какая? Река, что танцует под луной? Луна, что светит в сердце? Или ивы, что гнутся, но растут?» Знаешь, Юкихара поёт, её голос — мои рисунки, стихи Рэнджи, реки Ичиро — как круги на воде, что не остановить. Харуко смеётся, Таро зовёт, старшие смотрят, и я чувствую: мы изменили её. Но тень — как тушь, что помнит бумагу, и я вспоминаю Акико, её жертву, Кэна, его уход, Мацу, её молчание. «Мы свет, — шепчу я, глядя на жаровню, где угли тлеют, как мои мазки. — Но тени возвращаются».

Лавка затихла, отец ушёл к купцам, и я одна с чаем, что пахнет дымом, и своими мыслями, что текут, как река под солнцем. Я достаю шкатулку — мою, где кисть, тушь, бумага ждут, как звёзды, что хотят сиять. Я рисую — реку, ивы, свет Юкихары, что пела. Каждый мазок — как дыхание, лёгкий, но твёрдый, и я чувствую: река во мне течёт, как голос, что звучит. Но сердце — как лист, что дрожит, и я думаю о Рэнджи, его стихах, что как кото, его глазах, что как звёзды, что знают меня. «Он видит, — думаю я, и тепло его слов — как тушь, что ложится рядом. — Но что он прячет?» Я вспоминаю выставку, толпу, свет фонарей, и мои пальцы сжимают кисть, как ивы, что гнутся.

Дверь скрипит, и я вздрагиваю, но не прячу лист. Харуко врывается, её косы — как рыбки, что прыгают в реке, глаза — как звёзды, полные тревоги. Она тащит корзину, пустую, и её голос — как кото, звонкий, но тёмный.

— Киёми, — шепчет она, — новый жрец, Тэцу, пришёл. Он говорит, искусство — яд, традиции надо вернуть. Старшие слушают, рынок гудит. Ичиро спрятал рисунки, но Тэцу ищет.

Я замираю, и её слова — как тушь, что падает в воду. «Новый жрец? — думаю я, и сердце — как река, что бьётся. — Так скоро?» Я смотрю на Харуко, её смелость — как жаровня, что греет, и река во мне течёт, как голос, что не молчит. «Тени возвращаются, — думаю я, и страх — как тень, что не уходит. — Но я не спрячу звёзды». Я улыбаюсь, и мои волосы падают на лицо, как луна, что сияет.

— Мы не остановимся, — говорю я, и голос — как река, что поёт. — Харуко, зови Ичиро, Таро. Мы готовим новую выставку. Тэцу хочет теней, но мы — свет.

Харуко кивает, и её глаза — как река, что ищет путь. «Она боится, — думаю я, и её тепло — как мазок, что зовёт. — Но с нами». Река шепчет, и я знаю: Юкихара смотрит, и её тени — это её глаза.

Полдень в лесном храме — как лист, что ждёт туши, чистый, но живой, как река, что танцует в тенях. Пахнет мхом, и мои рисунки — река, ивы, свет — спрятаны у алтаря, будто звёзды, что ждут ночи. Я сижу на полу, кисть в руке, и Рэнджи рядом, его свёрток открыт, его перо — как река, что поёт. Его глаза — как звёзды, что видят меня, и я чувствую: он ближе, чем ивы к реке, его стихи — как мазки, что ложатся рядом с моими. «Он знает, — думаю я, и сердце — как бумага, что ждёт туши. — Но что он прячет?» Страх — как тушь, что растекается, но река во мне течёт, и я дышу, как свет, что не гаснет.

— Новая выставка, — говорю я, глядя на Рэнджи, и голос — как река, что поёт. — Тэцу хочет теней, но Юкихара поёт. Мы нарисуем её свет, Рэнджи. Вместе.

Рэнджи смотрит, и его взгляд — как мазок, что зовёт, будто говорит: «Мы река, Киёми. Мы сияем». Его пальцы касаются бумаги, и я вижу: он пишет о луне, что светит мне. «Он чувствует, — думаю я, и тепло его строк — как жаровня, что греет. — Как я». Его голос — как кото, мягкий, но твёрдый.

— Тэцу — как Мацу, — говорит он. — Но Юкихара изменилась. Твои линии, мои слова — её сердце. Я… не хочу, чтобы ты боялась, Киёми.

Я замираю, и его слова — как тушь, что ложится рядом с моим мазком. «Не хочу, чтобы ты боялась, — думаю я, и сердце — как лист, что дрожит. — Он видит меня». Я рисую — реку, ивы, свет, — и мои мазки — как голос, что звучит. Рэнджи пишет, и его строки — как река, что танцует с моими линиями. «Мы вместе, — думаю я, и страх отступает, как тень. — Как луна и река». Но шаги — тяжёлые, как камни, — звучат у тропы, и я знаю: жрецы Тэцу близко.

— Спрячь, — шепчу я, и голос — как кото, звонкий, но живой. — Мы продолжим, Рэнджи. Но тени смотрят.

Рэнджи кивает, и его рука касается моей, лёгкая, как лист, что падает в реку. Я прячу рисунки, он сворачивает стихи, и храм шепчет, как река под луной. «Мы начали, — думаю я, и тепло его касания — как тушь, что я не ждала. — И круги на воде уже не остановить». Храм затихает, и я знаю: Юкихара слушает, и её тени — это её глаза.

Вечер у рынка — как лист, что тонет в тенях, тёмный, но живой, как река, что борется с камнями. Я иду через улочки, мои волосы ловят свет фонарей, и Юкихара гудит, её голоса — как круги на воде, что не остановить. Пахнет рыбой, дымом, и я вижу листовку — мою реку, стих Рэнджи — на стене, живую, но помятую. «Они видят, — думаю я, и сердце — как бумага, что ждёт туши. — Но что они выберут?» Знаешь, Ичиро рисует, Харуко раздаёт листовки, Таро зовёт, но Тэцу ходит, его амулеты звенят, как тени, и старшие шепчутся, их глаза — как камни, что не тонут. Страх — как тушь, что растекается, но река во мне течёт, и я дышу, как свет, что не гаснет.

Я останавливаюсь у рынка, где фонари дрожат, как звёзды, и вижу Ичиро, его кисть — как река, что поёт, его глаза — как звёзды, что горят. Харуко рядом, её корзина пуста, и её голос — как кото, звонкий, но тревожный. «Они мои, — думаю я, и тепло их смелости — как жаровня, что греет. — И они не одни». Но тень падает — Тэцу, его кимоно — как ночь, глаза — как камни, что не видят луны. Он смотрит на рисунок Ичиро, и я вижу: он гневается, его рука сжимает амулет.

— Ересь, — говорит Тэцу, и его голос — как тушь, что падает в воду. — Юкихара тонет, парень. Прекрати, или изгнание.

Ичиро молчит, но его глаза — как звёзды, что не гаснут. Я шагаю к ним, мои сандалии хрустят, и мои волосы падают на лицо, как луна, что сияет. «Он не сломает его, — думаю я, и река во мне течёт, как голос, что поёт».

— Свет над рекой, — говорю я, и голос — как река, что не молчит. — Это Юкихара, Тэцу. Ичиро рисует её сердце. Ты слышишь?

Тэцу смотрит, и его глаза — как камни, что тонут, но его молчание — как река, что боится течь. Он уходит, его шаги — как камни, что падают в воду, и я стою, мои волосы ловят свет, как луна. «Он боится, — думаю я, и страх отступает, как тень. — Но я — свет». Ичиро рисует, Харуко улыбается, и рынок гудит, как река, что учится петь.

Ночь у храма — как лист, что ловит свет, тёмный, но живой, как река, что танцует под звёздами. Я сижу у алтаря, мои руки пахнут тушью, шкатулка открыта, и я рисую — реку, ивы, свет Юкихары, что видела нас. Рэнджи рядом, его свёрток раскрыт, и он пишет, его строки — как кото, что поёт мне. Его глаза — как звёзды, что знают мои страхи, и я чувствую: он ближе, чем река к ивам, его слова — как мазки, что танцуют с моими. «Он видит меня, — думаю я, и сердце — как бумага, что ждёт туши. — Но что он прячет?» Знаешь, Ичиро рисует, Харуко зовёт, молодёжь — Таро, другие — хочет петь, но Тэцу ищет, его амулеты — как тени, что следуют. Страх — как тушь, что растекается, но река во мне течёт, и я дышу, как свет, что не гаснет.

— Расскажи, — говорю я, глядя на Рэнджи, и голос — как река, что шепчет. — Эдо. Твои тени. Почему ты здесь, с нами, со мной?

Рэнджи замирает, и его перо — как лист, что дрожит. Его глаза — как звёзды, что тонут, и он говорит, его голос — как кото, мягкий, но тёмный. «Он боится, — думаю я, и тепло его слов — как тушь, что я не ждала. — Но он доверяет».

— Эдо… — говорит он. — Я писал, как ты рисуешь, но они не видели. Они сожгли мои стихи, изгнали меня. Юкихара — мой лист, Киёми. Ты — моя река.

Я молчу, и его слова — как тушь, что ложится рядом с моим мазком. «Моя река, — думаю я, и сердце — как лист, что танцует. — Он чувствует». Я рисую, и мои мазки — как река, что поёт ему. Его строки — как луна, что светит мне, и я знаю: мы вместе, как ивы и река. «Мы свет, — думаю я, и страх отступает, как тень. — И мы сияем». Я касаюсь его руки, лёгкая, как лист, и его взгляд — как звезда, что нашла меня.

— Мы нарисуем, — говорю я, и голос — как кото, звонкий, но тёплый. — Тэцу хочет теней, но мы — свет. Вместе, Рэнджи.

Рэнджи улыбается, и его улыбка — как солнце на воде. Храм шепчет, и я знаю: Юкихара слушает, и её тени — это её глаза.

Ночь у реки — как лист, что ловит свет, тёмный, но полный звёзд, что танцуют на воде. Я сижу на берегу, мои волосы ловят луну, и река поёт, как кото, что Харуко прячет, её шёпот — как голос, что я научилась слышать. Мои руки пахнут тушью, шкатулка открыта, и я рисую — реку, ивы, свет Юкихары, что видела нас. Их слова — Харуко о смелости, Ичиро о реке, Рэнджи о луне, Тэцу о тенях — как круги на воде, расходятся, и я не могу их остановить. «Кто прав? — думаю я, и кисть дрожит, как лист на ветру. — Рэнджи, что видит меня? Ичиро, что растёт? Харуко, что зовёт? Или я, что свечу?» Знаешь, наша карта — мои линии, слова Рэнджи — это свет Юкихары, и я чувствую: она поёт, но страх — как тушь, что растекается, и я вижу след у воды — красную нить, как амулет Тэцу. «Жрецы, — думаю я, и сердце — как река, что бьётся. — Они близко».

Я прячу нить в рукав, и река шепчет, будто знает, что будет. Я вспоминаю Рэнджи, его слова о Эдо, его взгляд, что как звезда, что нашла меня. Ичиро, его реки, что ярче моих. Харуко, её смелость, что как жаровня. «Они все — река, — думаю я, и мои волосы падают на лицо, как луна, что сияет. — И я — её свет». Я рисую, и мои мазки — как река, что течёт без берегов. Ивы гнутся, свет танцует, и луна — как звезда, что я нашла.

Я заканчиваю рисунок — река, ивы, свет. Он не закончен, как я, как Юкихара, но знаешь, что я решаю? Я буду рисовать, даже если жрецы найдут, даже если тени вернутся. Рэнджи пишет, Ичиро растёт, Харуко зовёт, и я — кисть, что нашла бумагу. Юкихара гудит, как река под луной, и я чувствую: она слушает. Но тени — её глаза, и они близко. Я убираю кисть, прячу шкатулку, но сердце — как река, что поёт. Луна смотрит, и её свет — как мазок, что я не ждала. Где-то там, за ивами, мой следующий мазок уже дышит, и река зовёт.