Немая Сделка

Жертва Алкалоида висела между Кайто и его командой незримой стеной. Теперь ему служили, движимые животным ужасом. Эффективность возросла, но в глазах подчинённых пустовало. Кайто понимал: один сбой — и система рухнет.

Именно тогда его настигло прошлое.

Он проверял отчёты, когда Люцифер внезапно напрягся.

—Кто-то чужой. С твоим следом.

Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина в дорогом платье, которое он помнил до мельчайших деталей. Аяна. Та самая, чью компанию он разорил, чью жизнь уничтожил своими махинациями. Та, из-за чувства вины перед которой он бросился под машину.

— Кайто, — её голос обжигал. — Нашла тебя.

Он не мог говорить. Он видел её на суде, видел её глаза, полные ненависти. А теперь она стояла в Аду.

— Ты... Как?

— Самоубийство, — коротко бросила она. — После того как всё потеряла. Маммон дал мне силу найти тебя. В обмен на твоё уничтожение.

Люцифер шагнул вперёд, но Кайто жестом остановил его.

— Аяна... — он искал слова, но находил лишь пустоту.

— Не оправдывайся! — её голос взорвался, и стены задрожали. — Для тебя это был бизнес! Для меня — жизнь!

Она подняла руку, и пространство исказилось. Её душа, раздутая силой Маммона и ненавистью, стала оружием.

Люцифер создал багровый щит, но сила Аяны была чудовищной. Кайто видел, как Ангел корчится от боли, поглощая энергию её ярости.

Он не выдержит, — понял Кайто. Она разорвёт его.

И тогда он сделал единственное, что мог. Он не стал атаковать. Он не стал умолять. Он использовал своё главное оружие — умение видеть суть.

— Ты права, — сказал он тихо, но так, чтобы она услышала сквозь грохот. — Я уничтожил твою жизнь. И теперь ты хочешь уничтожить мою. Это справедливо.

Она не ответила, лишь усилила натиск. Щит Люцифера трещал.

— Но подумай, Аяна, — продолжал он, его голос оставался спокойным, как перед заключением сделки. — Маммон использует тебя. Он дал тебе силу не для справедливости. Он хочет устранить конкурента. Ты станешь убийцей в чуждой тебе войне. Разве это та месть, которую ты хочешь?

— Мне всё равно! — крикнула она, но в её голосе впервые прозвучала неуверенность.

— Нет, не всё, — Кайто сделал шаг вперёд, игнорируя боль, разрывавшую его изнутри. — Ты всегда ценила справедливость. Не слепую месть, а порядок и баланс. Маммон предлагает тебе стать таким же, как я. Стать тем, кто использует других для своей выгоды.

Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде не было страха. Было понимание.

— Я не прошу прощения. Я предлагаю сделку. Не Маммону. Тебе. Лично тебе.

Она медленно опустила руку. Энергетический вихрь стих.

—Какую сделку? — прошептала она.

— Моя душа, — сказал Кайто. — Она и так твоя по праву. Но я предлагаю тебе не просто уничтожить её, а... распоряжаться ею. Стань моим кредитором. Не в финансовом смысле. В экзистенциальном. Ты получишь право голоса во всех моих будущих решениях. Ты сможешь направлять мои действия, чтобы я искупил вину не страданием, а делами. Убьёшь меня — получишь миг удовлетворения. Направишь меня — получишь возможность исправить то, что я сломал.

В комнате повисла тишина. Даже Люцифер замер, поражённый дерзостью предложения.

Аяна смотрела на него, и в её глазах шла борьба. Ненависть боролась с рассудком, месть — со справедливостью.

— Ты... не изменился, — на её губах появилась горькая улыбка. — Всегда находишь самый сложный путь.

— Это не путь, — покачал головой Кайто. — Это долг. Который я наконец готов выплачивать не деньгами, а действиями.

Она медленно кивнула.

—Хорошо. Я принимаю твою сделку. Но знай: первый же твой неверный шаг... и я вернусь. Чтобы забрать всё.

Её фигура начала растворяться.

—Я буду следить за тобой, Кайто. Всегда.

Когда она исчезла, Кайто рухнул в кресло. Он не победил. Он не искупил вину. Он лишь принял на себя самого строгого надзирателя — свою собственную совесть, облечённую в форму той, кого он предал.

Люцифер смотрел на него с новым выражением.

—Это была не сделка. Это было признание.

— Нет, — горько усмехнулся Кайто. — Это было рефинансирование под самый высокий процент. Процент собственной души.

Теперь его главным кредитором стала не Астарта и не Маммон. Ею стала его собственная вина. И этот долг был страшнее всех адских огней вместе взятых.