Девочка с ружьем

От Лица Ани: 

Кончики его пальцев коснулись матовой поверхности камня, и мир вздрогнул.

Воздух в «Улье» не дрогнул, а затрещал по швам, будто плёнку в старом проекторе начало зажевывать. Резкие, хаотичные полосы поползли по стенам, звук исказился в противный, булькающий визг, словно кто-то прокручивал плёнку магнитофона назад и вперёд с бешеной скоростью. Я видела, как спина Ориона выгнулась в неестественной, судорожной дуге, будто по живому позвоночнику пропустили ток невероятного напряжения. Он не закричал. Он застыл, вцепившись в камень, беззвучный стон запертый в сжатых челюстях.

И тогда пространство вокруг него начало дрожжать.

Не миганием света, а чем-то глубже, фундаментальным. Воздух за его спиной потемнел густой, мерцающей лилово-багровой дымкой, в которой плавали, как пылинки в луче света, миллионы мельчайших статических искр. Они рождались и гасли, вырисовывая на секунду контуры чего-то угловатого, колючего, не поддающегося определению — то ли оружия, то ли части гигантского сломанного механизма. Оттуда, из этого клубка искажённой реальности, потянуло холодом пустоты и запахом, от которого свело виски — озон, да, но смешанный с чем-то металлическим и сладковато-приторным, как запах гниющей плоти, прошитый электричеством.

— Что с ним?! — рывком рванулся вперёд Ален, его лицо, искажённое болью и ужасом, побелело. — Орион!

Он сделал всего один шаг, прежде чем массивная, как дубовая колода, рука Громова с силой врезалась ему в грудь, отбрасывая назад.

— Стоять, Dummkopf! — прорычал старый инженер, и в его голосе, всегда полном раздражения, впервые прозвучала отчётливая, ледяная тревога. — Не лезь! Ты хочешь, чтобы он и тебя сожрал?

— Сожрал? Он же… — Ален захрипел, потирая грудь, его глаза были прикованы к фигуре друга.

— Смотри! — Громов ткнул своим золотым диглом в воздух перед Орионом.

Я присмотрелась.

Частицы пыли, плававшие в воздухе, не просто кружились в исходящем от него потоке энергии. Они вели себя необъяснимо. Одна, пролетая в сантиметре от его плеча, на мгновение распалась на две, потом снова слилась. Другая, подлетев к краю того лилового марева, исчезла и появилась с другой стороны, будто пространство в этом месте было надорвано и склеено кое-как. Это были не всплески силы. Это были сбои. Глюки самой реальности.

Из его спины, прямо сквозь ткань формы, вырвался обломок чего-то, напоминающего гигантское, зазубренное лезвие из сгустившейся крови, и на секунду замер в воздухе, испещрённый полосами видеошума, прежде чем рассыпаться в пиксели. Из предплечья, с хлюпающим, влажным звуком, вырвалась и повисла в воздухе короткая, костистая цепь, её звенья на мгновение сложились в чёткую геометрическую фигуру, а затем изображение «поплыло», растеклось, и цепь исчезла, оставив после себя лишь рябь на экране реальности.

— Это не контракт, — тихо, но чётко произнесла рядом Сая. Она стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост, её тёмные глаза были широко раскрыты, в них бушевала буря анализа и пересчёта вероятностей. — Его жизненные показатели… они не просто аномальны. Они невозможны. Он существует одновременно в нескольких состояниях. Он и жив, и мёртв, и его разорвало на атомы, и он всё ещё стоит здесь.

Орион всё так же стоял, вцепившись в камень. По его виску струился пот, смешиваясь с кровью из царапины, но на его лице не было ни боли, ни экстаза. Была пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота человека, которого вывернули наизнанку и оставили смотреть в бездну. И в этой бездне что-то смотрело на нас. Что-то древнее, холодное и безразличное.

Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это был не страх за него. Это был инстинктивный, животный ужас перед тем, что стояло за ним. Перед тем, что он, сам того не ведая, впустил в эту комнату.

— Мы должны что-то сделать, — прошептал Шиничиро, его пальцы дрожали, обхватив планшет так, что костяшки побелели. — Мы не можем просто стоять…

— А что ты предложишь? — обернулась к нему Сая, и её голос был острее отточенной стали. — Войти в зону пространственно-временной аномалии? Твои схемы рассчитают траекторию, по которой его разорвёт на атомы?

Шиничиро съёжился, но не отвёл взгляда.

— Мы его товарищи. Мы не можем его бросить.

— Он уже не там, — холодно констатировала Сая, жестом показав на Ориона. — Его биологические показатели… они скачут. Частота сердечных сокращений то падает до минимальной, то зашкаливает. Энцефалограмма должна представлять собой сплошную линию хаоса. Он ведёт бой, которого мы не видим. И мы ему не помощники.

Я слушала их и смотрела на него. На этого странного, замкнутого парня с глазами, в которых слишком рано поселилась тьма. Вчера он был для меня лишь любопытным аномальным образцом, «частично заражённым» с нестандартной тактикой. Сегодня, глядя на то, как его личность стирается в этом вихре, я почувствовала нечто иное — острое, колющее сожаление. Что первое, что я увидела в нём, — это солдата, идущего на верную гибель, а не человека.

Громов, не сводя с него напряжённого взгляда, тяжело выдохнул. Его плечи, обычно такие мощные, сгорбились под невидимой тяжестью.

— Das ist das Ende... — пробормотал он, и в его шёпоте сквозь

привычную ворчливость прорвалось нечто похожее на отчаяние.

Затем он обернулся к нам, и его взгляд, блуждающий по нашим лицам, был тяжёл, как свинцовая плита. — Ну что? Насмотрелись на конец света? — Он грубо махнул рукой в сторону других пьедесталов, где лежали ещё нетронутые, камни.

— Ваша очередь. Идите. Подходите. И попробуйте сделать это так, чтобы не добить то, что от него осталось.

Его слова повисли в гнетущей, искажённой тишине. Зрелище было окончено.

Я не помню, как подошла к пьедесталу. Рука сама потянулась к холодному, матово-чёрному камню с пульсирующими багровыми прожилками. В последний момент мой взгляд скользнул по Ориону. Он всё ещё стоял, скелет в лиловом сиянии, воплощение распада.

Если это конец, то я встречу его с винтовкой в руках, — промелькнула единственная ясная мысль.

Пальцы сомкнулись на поверхности камня. Холод пронзил ладонь, не физический, а метафизический, будто меня окунули в ледяную воду абсолютного нуля.

И мир сдвинулся.

Я открыла глаза в гостиной. В той самой гостиной. Кремовые стены, дубовый паркет, начищенный до зеркального блеска, портрет отца в генеральской форме над камином. Воздух пахнет воском для мебели и остывающим кофе. Всё так, как было в детстве. Только… неправильно.

— Анечка, иди к столу, ужин готовится, — раздался голос матери.

Я обернулась. Она стояла в дверях, улыбаясь. Тёплой, мягкой улыбкой, которой я не видела никогда. Её глаза, обычно полные усталой покорности и тайного упрёка, сияли.

— Мама? — мой голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— Кто же ещё, глупышка? Папа сегодня вернётся пораньше. Говорит, у него есть важные новости.

Она подошла и обняла меня. Её объятия были тёплыми, настоящими. Я застыла, не в силах пошевелиться. Это была ловушка. Я знала. Но каждая клетка моего тела кричала от желания поверить.

Мы сидели за ужином. Яблочный пирог, мой любимый. Мать напевала что-то под нос. Всё было идеально. Слишком идеально.

— Как прошли стрельбы, дочь? — спросил отец. Он сидел напротив, его мундир был безупречен, а лицо… лицо было спокойным. Ни тени привычного холодного разочарования.

— Нормально, — выдавила я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

— «Нормально» — это не оценка, — он отрезал кусок пирога. — Старший лейтенант Мартынов докладывал. Говорит, ты показала лучший результат на курсе. Выбила все мишени с первой попытки.

Он посмотрел на меня. Прямо. И в его взгляде было… одобрение.

— Я горжусь тобой.

Эти слова обожгли сильнее любого оскорбления.

Они были ложью.

Сладким, удушающим ядом.

— Ты лжёшь, — прошептала я, вставая. Стул с грохотом упал назад. — Он никогда бы так не сказал. Для него я — брак. Ошибка, которую нельзя исправить.

Идиллическая картина задрожала. Улыбка матери стала неестественно растянутой. Отец медленно поднял на меня глаза, и в них не было ни капли тепла.

— А что плохого в том, чтобы быть счастливой, Аня? — раздался новый голос.

В углу комнаты, откинувшись на спинку папиного кресла, сидел он. Молодой парень с серебристыми волосами, забранными в небрежный хвост, и глазами цвета весенней листвы, холодными и насмешливыми. Он вертел в длинных пальцах папин зажигательный дигл.

— Можно остаться здесь, — продолжил он, его голос был бархатным, обволакивающим. — В мире, где отец признаёт твои заслуги. Где мать не винит себя за то, что родила девочку, которая не смогла стать его точной копией. Где ты — не разочарование. Разве это не то, чего ты хочешь?

— Кто ты? — голос сорвался, но рука уже сама потянулась к бедру, где всегда лежал тактический нож. Его там не было.

— О, прости за бестактность. Бельтайн, к твоим услугам. — Он грациозно встал и сделал театральный поклон. — А это не иллюзия, милая. Это возможность. Тот самый шанс, который жизнь тебе так и не дала.

Он подошёл к матери, положил руку ей на плечо. Та застыла, как красивая кукла, с застывшей улыбкой на лице.

— Она могла бы быть такой. Твоя мать. Перестань винить себя, — он обратился уже к ней, и его голос приобрёл гипнотическую мягкость. — Ты родила не неудачную копию. Ты родила уникальное оружие. Просто никто не научил тебя им гордиться.

Затем он повернулся к отцу.

— А ты… Ты так жаждел сына-наследника, что ослеп. Не увидел, что твоя дочь — не тень, а лезвие. Острое, точное, готовое. Ей не нужно твоё одобрение. Ей нужна твоя цель.

Он говорил, и с каждым его словом стены комнаты теряли чёткость, краски блекли. Идеальная картина трескалась, обнажая пустоту за ней.

— Я не нуждаюсь в этой жалости, — выдохнула я, чувствуя, как ярость поднимается из желудка, горькая и знакомая.

— Жалость? — Бельтайн рассмеялся, и в его смехе звенели ледяные осколки. — Я не жалую. Я предлагаю сделку. Ты получаешь силу, чтобы заставить весь мир, включая папочку, увидеть в тебе не «девочку», а лучшего стрелка, который у них когда-либо был. А я… я получу доступ. К тебе. К твоим талантам. Равноценный обмен.

— Я не верю демонам.

— А кто сказал, что я демон? — он поднял бровь, и в его зелёных глазах на мгновение мелькнуло что-то древнее и бездонное, словно я смотрела в само Время. — Я просто… сторонний наблюдатель с обострённым чувством справедливости. И интересом к падшим. Но это уже детали.

Он щёлкнул пальцами.

Идиллический дом рассыпался, как карточный домик.

Я стояла на коленях в песке. Ослепительное солнце било в глаза, раскалённый воздух обжигал лёгкие. Бескрайняя пустыня простиралась до горизонта, и над ней стоял звенящий гул абсолютной тишины.

В метре от меня лежала моя снайперская винтовка. «Верный». Та самая, с которой я не расставалась с четырнадцати лет.

— Правила просты, — раздался голос Бельтайна.

Я подняла голову. Он стоял на вершине дюны в полукилометре от меня. Его серебристые волосы развевались на ветру, а в руках он держал винтовку, точную копию моей.

— Ты — снайпер. Я — твоя цель. Попади в меня. Всего один раз. Докажи, что ты так же хороша, как о себе думаешь. Или… признай, что ты всего лишь девочка, играющая в солдатики.

Я схватила «Верный». Привычный вес в руках, холод приклада у щеки — это было реально. Я вдохнула, сливаясь с винтовкой, становясь продолжением её ствола. Мир сузился до перекрестия прицела и силуэта на дюне.

Ветер — поправка два метра влево. Дистанция — пятьсот десять метров. Температура — высокая, воздух разрежен. Я учла всё. Мозг, отточенный тысячами часов тренировок, выдал идеальное решение.

Я выдохнула. Задержала дыхание.

Пальцем плавно потянула спуск.

Выстрел грохнул, нарушив тишину пустыни. Пыль взметнулась у ног Бельтайна. Он даже не пошевелился.

— Мимо, — его голос донёсся до меня так же отчётливо, как если бы он стоял рядом. — Попробуй ещё. Может, папочка научил тебя чему-то полезному?

Я сжала зубы.

Второй выстрел. Третий. Четвёртый.

Каждая пуля ложилась в сантиметрах от него, вздымая песок. Он стоял, как изваяние, с лёгкой усмешкой на лице.

— Прекрасно! Просто великолепно! — крикнул он, аплодируя. — Ты идеально повторяешь всё, чему тебя научили. Как робот. В этом твоя проблема, Аня. В тебе нет искры. Ты боевой алгоритм, а не живой стрелок.

Я вложила в следующий выстрел всю свою ярость, всё унижение, всю боль от его слов. Пуля должна была разнести его голову в клочья.

Она прошла сквозь пустоту.

Он исчез.

И тут же его дыхание коснулось моего уха.

— Ищешь?

Я рванулась в сторону, кувыркнулась через плечо, срывая винтовку с предохранителя. Он стоял на том самом месте, где я только что была на коленях, и с любопытством разглядывал мой след на песке.

— Реакция неплохая. Но ты среагировала на звук, а не на инстинкт. Настоящий хищник почувствовал бы опасность до того, как я появился.

Я выстрелила почти не целясь. Пуля должна была насквозь прошить его грудь.

Он поймал её. Буквально. Его рука метнулась вперёд с нечеловеческой скоростью, и когда он разжал пальцы, на ладони лежал смятый, дымящийся кусок свинца.

— Попала? — он наклонил голову, притворно-озадаченно. — Или нет?

Он подбросил пулю и поймал её.

— Ты стреляешь, чтобы доказать. Я — чтобы добиться результата. Разница, как ты видишь, — фундаментальна.

Он сделал шаг вперёд. Я отступила, но песок под ногами внезапно стал вязким, как болото. Я увязла по колени.

— Твоё мастерство — это клетка, которую ты сама для себя построила. Ты боишься выйти за её пределы, потому что тогда окажется, что без правил и уставов ты — никто. Просто девочка с ружьём.

Он подошёл вплотную. Его зелёные глаза были бездонными.

— Я могу дать тебе больше, чем слепое следование мануалам. Я научу тебя чувствовать выстрел. Видеть ветер. Слышать биение сердца цели за километр. Ты станешь не просто лучшей. Ты станешь легендой. И тогда… тогда даже он, твой безупречный отец, будет вынужден преклонить колено.

Он протянул руку. В его ладони лежала не пуля, а маленькая, тёмная капля, похожая на слезу из обсидиана. Она pульсировала тихим, тёмным светом.

— Всё, что от тебя требуется, — принять мой дар. Добровольно.

Это слово прозвучало тихо, но в нём была сталь, которую я сама в себе не узнавала.

Его улыбка не дрогнула, но в глазах что-то изменилось. Насмешка сменилась холодным, безразличным интересом, словно учёный увидел, как подопытная мышь совершила неожиданный поступок.

— Интересно, — прошептал он. — Отказ. Основанный на чём? На внезапно проснувшейся гордости? Или на… смутной надежде, что кто-то другой, столь же сломанный, найдёт выход первым?

Он произнёс это, и мурашки пробежали по моей спине. Словно он прочёл мои мысли об Орионе.

— Мой отказ не требует обоснования, — сказала я, чувствуя, как песок снова становится твёрдым под ногами. Его чары ослабевали.

— Интересно. Что ж... примем другие меры.

Он щёлкнул пальцами.

Пустыня исчезла.

Я стояла в идеально белом, бесконечном зале. Передо мной на стене горели цифры: 99,7%. Мой средний показатель меткости. Лучший в академии. Но не идеальный.

Из тьмы передо мной материализовалась фигура. Высокая, подтянутая, в идеально сидящей форме генерала ISUAF. Отец. Его лицо было холодным и невозмутимым, каким я знала его всегда.

— Отчёт о последних стрельбах, — его голос был металлическим. — 99,7%. Не идеально.

— Я знаю, — выдавила я.

— Знать — недостаточно. Ты должна быть лучше. Всегда. — Он сделал шаг вперёд. — Почему не 100%? Почему эти 0,3%?

— Я... я сделала всё, что могла.

— Всё, что могла? — он усмехнулся, и это был ужасный, безжизненный звук. — Всё, что могла — это 100%. Всё остальное — неудача. Посмотри.

Он махнул рукой, и стена превратилась в гигантский экран. На нём — я, на стрельбище. Замедленная съёмка. Пуля вылетает из ствола, и я вижу... крошечное, почти невидимое дрожание моих пальцев в момент выстрела.

Несовершенство. Ошибка.

— Видишь? — его голос стал мягким, ядовитым. — Ты недостаточно хороша. Никогда не была. И никогда не будешь. Потому что ты — не я.

Из тени снова вышел Бельтайн. Он встал рядом с призраком отца.

— Жестоко, не правда ли? — сказал он почти сочувственно. — Вечно доказывать, что ты чего-то стоишь. Вечно быть почти... но не совсем. — Он повернулся к призраку. — Вы слишком суровы к ней. Она не должна быть вашей копией. Её сила — в её уникальности.

— Её сила? — призрак отца фыркнул. — Какая сила? Умение почти попадать в цель?

— О, это мы исправим, — Бельтайн улыбнулся, и его улыбка была полна обещаний. Он снова посмотрел на меня. — Ты устала, Аня. Устала бежать по этой бесконечной дороге, зная, что финишная ленточка всегда будет от тебя ускользать. Дай мне всего лишь кивок. Один кивок. И я сделаю так, что эти 0,3% исчезнут навсегда. Ты будешь попадать. Всегда.

Я смотрела на него, потом на призрак отца. Ярость, которую я копила годами, смешалась с отчаянием. Я так устала. Так чертовски устала от этой гонки.

— Он прав, — прошептала я, и голос мой дрожал. — Я никогда не буду достаточно хороша.

— Для него? Да, — согласился Бельтайн. — Но для самой себя? Ты можешь стать совершенством. Не его версией. Своей собственной.

Он снова протянул руку. Тёмная капля пульсировала, словно живая.

— Просто скажи "да".

Я закрыла глаза. Образ Ориона снова всплыл передо мной. Он сражался. Но он сражался с внешним врагом. А мой враг был всегда внутри меня. И чтобы победить его... чтобы наконец заставить этот голос замолчать...

Я открыла глаза.

— Да.

Капля метнулась с его ладони и впилась мне в запястье. Холод пронзил вены, расползаясь по руке. Не боль... а ледяная ясность. Мир вокруг замер, а затем взорвался новыми красками, новыми звуками. Я чувствовала каждый атом воздуха, каждое движение пылинок.

Призрак отца смотрел на меня. И в его глазах впервые было не разочарование. А нечто иное. Удивление. И... страх.

— Что ты наделала? — прошептал он.

Я не удостоила его ответом. Вместо этого я подняла руку, не целясь, и пожелала, чтобы цифра 99,7% на стене перестала существовать.

Выстрела не было. Был лишь резкий, сухой хруст. Стекло экрана не треснуло — оно рассыпалось на идеально ровные кубики, которые затем испарились в ничто.

— Иди и передай остальным, — сказала я, и мой голос звучал чужим, обогащённым низкими обертонами. — Девочка с ружьём закончилась.

Он растаял, как дым.

Я повернулась к Бельтайну. Он смотрел на меня с нескрываемым удовольствием, но в его зелёных глазах плясали уже иные огоньки — не насмешка, а расчёт.

— Восхитительно. Рождение нового инструмента — всегда зрелище. — Он сделал изящный жест, и в воздухе между нами вспыхнули и застыли строки извивающегося текста, написанного светом и тенями. — Наш контракт. Суть проста: ты получаешь моё покровительство и доступ к силе, которая сделает тебя тем, кем ты должна быть. А я... получаю право время от времени просить тебя об услугах. Равноценный обмен.

Я пробежалась взглядом по тексту. Слишком быстро, чтобы прочесть. Но одно предложение, написанное мелким шрифтом, будто выжженное на самой ткани реальности, привлекло моё внимание: «...и первая услуга будет оказана Носителем по первому требованию Дарителя, без права отсрочки или отказа, как знак доброй воли».

— «Первая услуга по первому требованию»? — я подняла на него взгляд. — Это что, шутка?

— Это гарантия, — парировал он, и его улыбка стала острее. — Доверие — штука хрупкая. Особенно между нами. Ты ведь не передумала?

— Нет... — вырвалось у меня. Я попыталась отшатнуться, разорвать только что созданную связь, но было поздно. Нити уже вплелись в мою душу, и эта новая строка жгла её изнутри, как клеймо. — Это не было в сделке! Ты не можешь просто...

— Могу, — его мысленный голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Контракт даёт мне право вносить... уточнения. Для нашей же безопасности. Ты же не хочешь, чтобы чьё-то неуёмное любопытство разрушило наш союз в зародыше?

Я чувствовала, как его воля — древняя, чуждая и неумолимая — цементирует это условие в самой основе моего существа. Это была не просьба. Это был приказ, выгравированный на костях.

— Ты... обманщик, — прошептала я, но в моём голосе была уже не ярость, а отчаянное признание собственного поражения.

Его смех прозвучал у меня в голове, нежный и ядовитый.

— Я — практик. А теперь... проснись. И начинай охоту. Твой первый выстрел уже ждёт своей цели.

Текст вспыхнул ослепительно-белым и вонзился мне в грудь. Не больно — как удар статического электричества. В тот же миг реальность сжалась, и я...

...снова стояла в «Улье». В ладонях, сжатых в кулаки, чувствовалась незнакомая тяжесть. Я разжала пальцы. В них лежала винтовка. Но не «Верный». Это было нечто более изящное, смертоносное, продолжение самой моей воли. Её приклад был из тёмного, почти чёрного дерева, а ствол и механизм — из матового металла с лёгким серебристым отливом. На прикладе, там, где раньше был серийный номер, красовалась маленькая, изящная гравировка — стилизованная серебряная слеза.

Я подняла глаза. Орион всё ещё стоял в своём лиловом вихре, но теперь я видела не просто хаос. Я видела потоки энергии, узоры распада. Я чувствовала их. Это было похоже на чтение нотной партитуры апокалипсиса.

Рука Громова легла мне на плечо.

— Und? — бросил он, всматриваясь в моё лицо, потом в винтовку. Его взгляд задержался на серебряной слезе.

Я ничего не сказала, лишь медленно выдохнула. Внутри не было дрожи. Не было страха. Был только холод. И ясность. И... шепот.

Он был едва слышен, будто доносился из самой глубины моего сознания, но каждое слово было отчеканено с ледяной чёткостью.

«Первая услуга.»

Голос Бельтайна. Спокойный, деловой.

«Твой друг, японец. Он уже дрожит от желания разобрать на части то, что случилось с твоим товарищем Орионом. Он увидит в этом вызов. Гениальную аномалию. Он не успокоится, пока не поймёт природу распада.»

Я почувствовала, как мурашки пробежали по спине. Шиничиро. Конечно. Его любопытство, его одержимость схемами и аномалиями...

«Останови его. Любой ценой. Он не должен копаться в этом. Не должен ставить опыты, строить гипотезы. Его исследования... преждевременны. И крайне нежелательны для меня. Убеди его отказаться от этой затеи. Неважно как.»

Шёпот смолк. Условие было озвучено. «Без права отсрочки или отказа».

В этот момент Шиничиро, бледный и взволнованный, прошептал Сае, глядя на Ориона:

— Вы видели эти энтропийные флуктуации? Энергетическая сигнатура... она не поддаётся ни одному из известных армейских протоколов! Я должен... я должен это задокументировать, собрать данные, пока не поздно!

Его пальцы уже лихорадочно двигались, будто печатая на невидимой клавиатуре.

Я перевела взгляд с Ориона на Шиничиро. Потом на свою новую винтовку. Холод внутри сконцентрировался в твёрдый, неумолимый кристалл.

— Он следующий? — я кивнула в сторону Алена, который с мрачной решимостью подходил к своему камню. Мой голос прозвучал ровно, без единой нотки того, что бушевало у меня внутри.

Громов что-то пробормотал по-немецки, но отпустил моё плечо.

Я отошла в сторону, прислонилась к холодной стене и провела пальцами по гравировке на прикладе. Серебряная слеза. Символ нашей сделки.

Путь назад был закрыт. Первая охота начиналась прямо сейчас. И её целью был не монстр и не контрактор. Ею был мой собственный товарищ. Его любопытство. Его стремление к знаниям.

Я наблюдала, как Шиничиро достаёт свой планшет, его глаза горят одержимым огнём, и чувствовала, как холодная тяжесть долга ложится на плечи.

Любой ценой.