Аватар Энтропии

Сначала был не вой, а тишина.

Глубокая, неестественная, приглушившая даже привычный утренний ветер в соснах. Потом её разорвал первый крик — не человеческий, а нечто среднее между визгом свиньи на бойне и скрежетом металла по стеклу.

Он шёл с окраины, от старой лесопилки. Я стоял на пороге, только что вышел за дровами, и видел, как дядя Яков, обычно невозмутимый дровосек, бежал через площадь. Бежал не как человек, а как загнанный зверь, спотыкаясь, падая, срывая с себя в клочья рубаху, будто она горела. Его лицо было залито не потом, а чем-то чёрным и маслянистым, что сочилось из его ушей и рта. Он бежал и кричал одним сплошным, горловым воплем, в котором не было ни единой членораздельной ноты, только чистая, дистиллированная животная паника.

И этот крик стал спичкой, брошенной в бочку с порохом. Поселение взорвалось. Двери хлопали, люди высыпали на улицу, ещё не понимая, но уже чувствуя смерть на затылке холодным дыханием. Кто-то кричал «химеры!», кто-то звал детей, кто-то, уже охваченный слепым инстинктом, просто бежал куда глаза глядят, снося всё на своём пути.

Я видел, как миссис Эллиот, нашу учительницу, отшвырнуло в грязь налетевшей толпой, и она не поднялась, исчезнув под десятками ног. Воздух гудел от криков, треска ломаемого дерева и нарастающего, мерзкого шипения, которое, казалось, исходило отовсюду и ниоткуда одновременно.

Меня сбило с ног, отбросило к стене нашего дома. Удар о бревно отозвался тупой болью в плече. Я пытался встать, но меня снова сбили, затоптали.

Сапог кому-то угодил мне в лицо, щёлкающий звук заполнил череп, и мир на мгновение уплыл в багровую пелену. Я лежал в грязи, в пахнущей снегом, кровью и мочой каше, и видел ноги. Десятки ног. Бегущие, спотыкающиеся, окровавленные.

И между ними — они.

Не монстры из сказок. Нечто худшее. Соседи.

Люди, с которыми я вчера делил хлеб. Старик Хэнк, почтальон, чья рука теперь была уродливым, костистым клешневидным отростком, которым он раздирал спину своей же жены.

Детишки Гримм, близнецы, теперь срослись в один, шестирукий, ползучий комок плоти, извивающийся в предсмертных судорогах самой младшей сестры. Они не просто нападали. Они ломались.

Трансформировались. Их кости хрустели с тем самым влажным, отвратительным звуком, который я слышал, когда ломал подмороженные ветки для растопки. Кожа рвалась, как гнилая ткань, обнажая не мышцы, а нечто бледное, пульсирующее, испещрённое чёрными, толстыми жилами. И запах. Тот самый сладковатый, приторный запах гниющей плоти, смешанный с озоном, будто после грозы. Он въедался в одежду, в волосы, в лёгкие.

Сильная рука вцепилась мне в воротник и выдернула из грязи, как мешок с картошкой. Отец. Его лицо было серым от пепла, в глазах горел холодный, ясный огонь, в котором не было места панике, только расчёт и та самая стальная воля, что заставляла его чинить сломанный генератор неделями, не сдаваясь.

— К восточным воротам! — его голос прорвал гам, как нож масло. — Не оглядывайся!

Он потащил меня, расталкивая обезумевших людей, используя своё тело как таран. Мать шла следом, её пальцы мертвой хваткой впились в его куртку. Её лицо было пустым, маска ужаса, сквозь которую пробивалась только одна мысль — держаться.

Мы пробивались сквозь хаос. Кто-то вцепился мне в ногу, я споткнулся, увидел снизу искажённое лицо миссис Долин, её рот был открыт в беззвучном крике, а глаза… её глаза текли, как расплавленный воск, стекая по щекам чёрными струйками. Я вырвал ногу, отшвырнул её тело, и оно утонуло в толпе.

И тут мир сломался.

Не метафорически. Реальность задёргалась, как плохая магнитная лента в старом видеомагнитофоне. Края домов поплыли, растеклись цветными полосами. Звук захлебнулся, превратился в низкочастотный гул, в котором тонули все крики.

На секунду, всего на долю секунды, я увидел не горящую улицу, а тёмное металлическое помещение. Холодный пол под коленями. Свою же руку, вытянутую вперёд, к чёрному, пульсирующему камню. И чувство леденящей пустоты, пожирающей всё изнутри.

«…не трогай…» — чей-то далёкий, искажённый голос, будто из сломанного радиоприёмника.

Видение щёлкнуло и исчезло. Снова ад. Снова вонь и крики. Но теперь я видел источник синего света, что слепил мне глаза ещё с самого начала.

У восточных ворот, там, где дорога уходила в лес, стоял он. Человек в идеально сидящей чёрной форме, без единого намёка на пыль или пепел. Его лицо было скрыто в тени, но я видел его руки. В его руках был меч. Не просто оружие. Эстетический объект, воплощение мощи.

Длинный, прямой клинок, от которого исходило то самое, ядовито-синее, неестественное сияние, заставлявшее слезиться глаза. Сияние копилоcь на острие, переливаясь, как масляная плёнка на воде, и от него исходила та самая, давящая волна энергии, что заставляла волосы на руках вставать дыбом.

Он не двигался. Он просто наблюдал. Стоял посреди бойни, как скульптура, в то время как вокруг него люди превращались в монстров и умирали.

И тут тело отказало мне окончательно. Ноги стали ватными, дыхание перехватило. Я не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Всё, что я мог — смотреть на него. На этого человека, чьё появление было клеймом на гибели всего, что я знал.

Холод поднялся от копчика к затылку, не страх, а нечто иное. Глубокая, бездонная, кристаллизовавшаяся ярость. Она не горела, она леденила. Она была тяжёлой, как свинец, заполняя каждую клетку, вытесняя всё остальное. Не было ненависти, не было желания мести — только абсолютное, безоговорочное понимание: вот он. Источник. Причина. Конец.

Мысль не родилась словами. Она была чистой сутью, выжженной в подкорке.

Ты.

Это было не обещание. Не угроза. Это был факт. Геологический пласт, лёгший в основу нового мира. Мира, в котором он будет мёртв, а я — нет.

Он повернул голову. Медленно.

Его взгляд, невидимый в тени, скользнул по толпе, по кричащим, умирающим, превращающимся людям, и остановился на мне. На моём застывшем, покрытом грязью и кровью лице. На моих глазах, в которых, я знал, горел тот самый ледяной огонь.

И в этот миг его меч взметнулся.

Не для атаки. Для чего-то большего. Клинок описал в воздухе дугу, и синее сияние сконцентрировалось на острие, превратившись в ослепительную, беззвучную точку. Воздух загудел, застонал, наливаясь невыносимым давлением, будто сама реальность не выдерживала рождающейся мощи.

И тогда отец рванулся.

Не от меня — ко мне.

Его тело, большое, привыкшее к тяжёлой работе, развернулось, заслоняя меня от того, кто стоял у ворот. Его глаза, секунду назад полные расчёта, теперь были пусты, в них остался лишь один-единственный инстинкт. Его рука — та самая, сильная, что только что тащила меня сквозь толпу — с силой, выбивающей дыхание, толкнула меня в грудь.

Отчаянием. Молчаливым, стремительным. Он не кричал «беги». Он просто отшвырнул меня, как отшвыривают мешающий камень с пути, отбрасывая в сторону, в узкую щель между нашим горящим домом и соседским забором.

Я влетел в эту щель, ударился спиной о брёвна, и мир взорвался.

Не звуком. Светом. Ослепительной, всепоглощающей синевой, которая выжгла сетчатку. Она не грела — она прожигала. Волна ударила не по ушам, а по всему телу сразу, выворачивая кости, сминая плоть. Я не слышал грома — я чувствовал его всеми фибрами, каждой клеткой.

И сквозь этот слепящий хаос, сквозь боль, пронзившую всё существо, я увидел их.

Отец, стоявший ко мне спиной, на мгновение стал силуэтом, угольным рисунком на фоне синего солнца. Потом этот силуэт рассыпался. Не в кровавый туман, а в пыль, в мелкие, тёмные частицы, которые унесло ударной волной. Он исчез. Бесследно. Мгновенно.

Мать, которая была чуть позади него, не исчезла. Её отбросило, как щепку, в пылающие обломки нашего дома. Я видел, как её тело, лёгкое и хрупкое, ударилось о почерневшее бревно, как неестественно выгнулась шея, и как тут же её охватило пламя. Оно не просто горело — оно пожирало, жадно и быстро, и через секунду от неё осталось лишь тёмное, обугленное пятно, сливающееся с другими обломками.

Всё это заняло меньше трёх секунд. Взмах меча. Толчок отца. Синий свет.

И тишина.

Давящая, оглушительная тишина, наступившая после того, как волна прошла, смешав в кровавую кашу людей, химер и дома. Я лежал в своей щели, прижатый невидимой силой, и смотрел на то место, где только что стояли мои родители. Теперь там была лишь ровная, оплавленная полоса земли и медленно оседающая пепельная пыль.

Я лежал в щели, прижатый к земле, и смотрел на пепел, что ещё секунду назад был отцом, на чёрное пятно, в которое превратилась мать. Внутри что-то оборвалось.

Не порвалось, а лопнуло, как перегруженный трос, и из разрыва хлынуло не пламя, а нечто тяжёлое, густое и абсолютно чёрное. Это не была ярость. Ярость — это огонь, это крик. Это было холоднее. Глубже. Это была вся боль, всё отчаяние, вся беспомощность, которые копились с того дня, внезапно схлопнувшиеся в одну точку, в алмазную, невыносимо плотную сферу чистой, безразличной ненависти. Она росла, распирала изнутри, давила на рёбра, на череп.

И реальность не выдержала.

Стена горящего дома поплыла перед глазами. Края брёвен раздвоились, засветились зелёным и фиолетовым ореолом.

Звук — шипение огня, треск — пропал, сменившись нарастающим, низкочастотным гулом, в котором проскальзывали обрывки чужих голосов, скрипы, белый шум.

Я посмотрел на свои руки. Они были маленькими, в царапинах, в грязи. Руки тринадцатилетнего. Потом кожа на них поползла, заструилась. Костяшки стали крупнее, шрамы от тренировок проступили сквозь грязь, форма куртки сменилась на грубую ткань армейской униформы. Взрослая рука.

Потом снова — детская. Тело дёргалось в конвульсиях, не слушаясь, разрываясь между двумя временными точками. Я пытался сжать кулак, но пальцы не слушались, то становясь слишком большими, то снова маленькими. В горле стоял ком, и я не мог издать ни звука, только беззвучный рык, который рвал глотку изнутри.

Нет.
Мысль была единственным якорем.
НЕТ.

Я сконцентрировался на этом отказе. На этом чёрном, холодном шаре внутри. Я впился в него взглядом, всей силой воли, заставив его быть единственной реальностью. Я не хотел убегать. Не хотел выживать. Я хотел только одного — дойти до него. И растерзать.

И в этот миг что-то щёлкнуло.

Дробление прекратилось.

Тело застыло в своей взрослой, восемнадцатилетней форме. Мускулы напряглись, привычная к бою масса отозвалась тупым эхом в перегруженных нервах. Но в правой руке, в самой ладони, где от удара о брёвна сочилась кровь, возникло новое ощущение. Не боль. Давление. Невыносимое, раскалённое давление, будто под кожей зажгли звезду.

Я посмотрел на свою руку.

Кровь, что текла из разорванных костяшек, не капала вниз. Она застыла вокруг пальцев, сгустилась, потемнела, превратившись в нечто твёрдое, вязкое. Она тянулась, вытягивалась, формируя длинный, узкий клинок, растущий прямо из моих кулаков. Гарда возникла сама собой — не симметричная, а уродливая, угловатая, как сломанные крылья, сплетённая из тех же сгустков запёкшейся крови.

Клинок был сначала алым, ярким, как свежая рана. Потом цвет поглотил сам себя, стал гуще, темнее, пока не превратился в глубокий, пугающий пурпур. И вокруг него воздух заструился. Появились полосы, помехи, как на старой магнитной ленте. Очертания клинка двоились, троились, на секунду пропадали, чтобы появиться вновь.

И по его пурпурному лезвию пробежал язык пламени. Такое же пурпурное, неестественное, холодное. Оно не горело, а колыхалось, как мираж, то разгораясь, то исчезая вместе с видеошумами, оставляя после себя лишь запах озона и расплавленного метала.

Сила. Её было так много, что тело трещало по швам. Она пульсировала в жилах, заменяя кровь. Я встал. Не поднялся — оторвался от земли, будто меня вытолкнула наружу та самая чёрная сфера ненависти.

Мои глаза были прикованы к генералу. Он всё так же стоял у ворот, его меч был опущен. Он смотрел на меня. Нет. Не на меня. Сквозь меня. Его взгляд был пустым, как у рыбы, абсолютно безразличным к только что совершённому уничтожению.

Я не кричал. Не произносил громких слов. Что можно сказать пустоте?

Я просто сконцентрировал всю эту кипящую мощь в ногах. Мышцы бедер и икр сжались стальными пружинами. Земля под ногами с хрустом просела, превратившись в мелкую пыль. И я рванул с места. Не побежал. Исчез с точки и появился перед ним в следующее мгновение, пурпурный клинок, рождённый из крови, уже описывал смертоносную дугу, направленную в его горло.

Воздух завизжал, рвался под лезвием, оставляя за ним шлейф из дрожащих, цветных помех.

Генерал среагировал с невозмутимой, пугающей скоростью. Его синий меч встретил мой удар не блоком, а точным, выверенным парированием. Звука удара не было — был оглушительный, сокрушающий барабанные перепонки ВЖЖЖУУУХ, и ослепительная вспышка, где синий свет столкнулся с пурпурным. Пространство вокруг нашего оружия искривилось, поплыло волнами.

Я не отступал. Я наступал.

Каждый удар моего клинка был воплощением того самого толчка отца, того сгорания матери. Я рубил, колол, резал с яростью, которую уже не мог сдержать. Моё фехтование, всё, чему учили в академии — стойки, блоки, тактика — испарилось. Остался только инстинкт.

Чистая, необузданная мощь. Я хлестал силой, и с каждым взмахом воздух дрожал всё сильнее, глюки становились плотнее, пурпурное пламя на клинке горело почти постоянно, выжигая на земле и в воздухе полосы искажённой реальности.

Он парировал. Всегда. Его стиль был идеальным, экономным, смертельным. Он не атаковал. Он лишь отклонял мои удары, его синий клинок скользил, как молния, находя мой в любой точке атаки. Его ноги почти не двигались с места. Он был несокрушимой скалой, а я — бешеным прибоем, разбивающимся о неё.

Я занёс клинок для мощного вертикального удара, вложив в него всю ярость. В последний момент изменил траекторию, переведя в коварный укол в пах.

Он был быстрее.

Его меч метнулся вниз, отбивая колющий выпад, и тут же, воспользовавшись миллисекундным открытием, его левая рука, сжатая в кулак, в костяшках которого вспыхнул тот же синий свет, что и на мече, ударила мне в грудь.

Удар был похож на удар молота. Рёбра затрещали. Меня отбросило на десять метров назад. Я врезался в обломки, разбивая их в щепки, и покатился по земле, едва удерживая клинок в онемевшей руке.

Я поднял голову, выплевывая кровь. Он стоял на том же месте. Его форма была безупречной. И его глаза... теперь я видел их clearly. Они были не пустыми. В них была глубина. Бесконечная, холодная, древняя. И в этой глубине кто-то смотрел на меня.

Не генерал. Не человек.

Нечто, для которого эта битва, это уничтожение, моя ярость — были не более чем интересным экспериментом. Взгляд расчёта, лишённый всякой эмпатии, всякого понимания.

Боль от сломанных рёбер была уже не просто сигналом тела — она стала тактильной картой, где каждая трещина отмечала точку приложения силы, каждый спазм — напоминанием о кинетической энергии, растраченной впустую.

Это чуство заглушало нечто иное — опьяняющий, головокружительный восторг от мощи, что пульсировала в каждой клетке. Каждая капля крови, что сочилась из новых ран, была не потерей, а ресурсом. 

Моя первоначальная ярость, хоть и мощная, была хаотичной. Теперь же к ней добавилось нечто иное — холодный, аналитический расчёт, работавший на сверхскорости в перегретом сознании.

Я заметил это, когда мой пурпурный клинок, рождённый из крови разорванных сухожилий, встретился с его синим мечом. Не просто дрожь — микроскопическое, почти невидимое глазу запаздывание. Всего на наносекунду. Его парирование, обычно абсолютно синхронное, теперь слегка отставало от моей, возросшей в ярости, скорости.

Он отступил. Один короткий, выверенный шаг, восстанавливая дистанцию и баланс. И этот шаг был для меня громче любого признания поражения. Он был вынужден реагировать, а не предвосхищать. Его безупречный алгоритм дал сбой под напором нелинейной атаки.

Недостаточно, — пронеслось в сознании, но теперь это была не истерика, а констатация факта, как у учёного, видящего, что температура в колбе всё ещё ниже точки кипения. Больше давления. Больше силы.

Пока основной клинок, выросший из кулака, описывал сложную траекторию, заставляя генерала сфокусироваться на нём, я позволил крови, хлеставшей из новой раны на левом предплечье, не просто излиться, а сформироваться в серию коротких, конических шипов.

Они выстрелили не в него, а в точку перед ним, вонзившись в землю, создав мгновенное препятствие, ограничивающее его манёвр. В тот миг, когда его взгляд на долю секунды скользнул по этим шипам, оценивая новую угрозу, из крови на моём плече вырвался второй клинок

Но он парировал. Всё так же безупречно, рассекая шипы и отклоняя клинок одним плавным, экономным движением. На его лице не было ни усталости, ни злости — лишь интенсивная, почти машинная концентрация. 

Жажда силы стала физической, гнетущей. Это была не эмоция, а потребность, как кислород для горящего легкого. Я чувствовал, как границы моего «я» начинают размываться под напором этой пурпурной энергии.

Мысли становились всё более обрывистыми, замещаясь чистыми инстинктами и тактическими расчётами. Я становился оружием, которое сражается с другим оружием. И это оружие требовало большей огневой мощи.

И тогда родился гениальный, безумный ход.

Это не было оружием в привычном смысле. Это была логистическая система. Она выросла из глубокого пореза на бедре — не одним куском, а сотнями мелких, взаимосвязанных звеньев, каждое из которых было микроскопическим концентратором силы.

Цепь с оглушительным, металлическим лязгом, больше похожим на рёв двигателя, чем на звон металла, обвилась вокруг его правой голени с целью не удержать, а передать. Её задача была не в том, чтобы свалить его, а в том, чтобы доставить полезный груз.

Пока он своим синим клинком рассекал основное тело цепи, микроскопические брызги моей крови, те самые, что остались на его униформе от предыдущих атак, с которыми он контактировал, среагировали. Это была не магия. Это была химия, физика, доведённая до абсолюта. Моя кровь, заряженная пурпурной энтропией, была нестабильным катализатором. Рассечённые звенья цепи, всё ещё сохранявшие связь со мной, послали резонансный импульс.

Кровь на его груди, рукавах, лице — всё, к чему я прикоснулся, — мгновенно полимеризовалась и сдетонировало.

Это не был огненный взрыв. Это был взрыв чистой, неструктурированной реальности. Ослепительная пурпурная вспышка, беззвучная и оттого ещё более ужасающая, поглотила его на мгновение. Воздух вокруг него закипел, превратившись в сингурность из визуального шума и искажений. Впервые за всю битву он по-настоящему дрогнул. Его безупречная стойка сломалась.

Он был отброшен, его левая рука, принявшая на себя основную энергию взрыва, дымилась, униформа на груди и плече была не просто прожжена — она была стёрта, обнажив не кожу, а нечто тёмное, мерцающее, похожее на ночное небо, усыпанное звёздами.

Триумф был мгновенным и всепоглощающим. Это была не просто победа. Это было откровение. Я нашёл ключ. Я мог не просто атаковать его — я мог перепрограммировать саму реальность вокруг него, используя свою кровь как вирус.

Безумие окончательно затопило рассудок. Эйфория от этого открытия была сильнее любой боли. Я уже не видел в нём генерала. Я видел полигон для испытаний. Площадку для всё более изощрённых и разрушительных экспериментов.

МАЛО! — мысль была уже не моей, это был голос самой силы, требовавший большего. НУЖНО БОЛЬШЕ ТОПЛИВА! БОЛЬШЕ МАТЕРИАЛА!

Я перестал видеть в своём теле что-то ценное. Оно стало реактором, источником сырья. Я смотрел на свой пурпурный клинок, этот шедевр разрушения, и видел в нём лишь инструмент для добычи. Без тени сомнения, с холодной, технической точностью, я повернул его и вонзил себе глубоко в живот, ниже диафрагмы, целясь в основание крупного кровеносного сосуда.

Агония была индустриальной по своему масштабу. Весь мир сузился до этого белого, режущего света боли. Но за ним, как и рассчитывал, хлынул поток. Не просто крови, а чистой, неразбавленной мощи. Из раны начало вырываться нечто, что даже я не мог контролировать — аморфная, пульсирующая масса пурпурного металла и энергии, усеянная щупальцами, клыками и глазами, которые видели не свет, а саму структуру мироздания. Я занёс руку, чтобы направить это чудовище на генерала, который лишь сейчас поднимался на ноги, его бесстрастная маска наконец треснула, уступив место… изумлению? Нет. Живому, жгучему интересу.

И в этот пиковый миг, когда я был на грани полного растворения в этой силе, превращения в чистое оружие, Голос разрезал хаос.

Он был абсолютно чёток, лишён каких-либо эмоций, как голос системы, констатирующей завершение процесса.

«Всё. Хватит.»

И реальность отключилась.

Не с затуханием. С щелчком. Пурпурный свет, чудовище, боль, генерал, пепелище, небо — всё схлопнулось в одну точку ослепительной, абсолютной белизны. Исчез звук. Исчезло ощущение тела. Осталось только безмолвное, бесконечное белое пространство.

Белизна схлопнулась не в темноту, а в серый, безразличный свет. Давление под ногами сменилось твёрдой, но абсолютно ровной поверхностью, холодной даже сквозь подошвы сапог. Я стоял, если это можно было назвать стоянием, на зеркально гладкой воде, уходящей в бесконечность во всех направлениях. Ни волн, ни ряби.

Небо над головой было сплошным полотном свинцовых облаков, без намёка на солнце или луну, и всё же всё было залито ровным, безжизненным сиянием, не отбрасывающим теней.

И была боль. Не в теле — тело было целым, униформа чистой, будто всё, что было до этого, оказалось лишь кошмарным сном. Боль была внутри черепа. Раскалённое жало, ввинчивающееся в самые глубины сознания, заставляющее глаза непроизвольно щуриться от внутреннего напряжения. Я поднял руку, чтобы потереть виски, и увидел, что пальцы не дрожат. Только эта адская, пульсирующая тяжесть за лбом.

И тогда он заговорил. Тот самый Голос, что остановил меня. Но теперь он звучал не из ниоткуда. Он исходил от фигуры, стоящей в десяти шагах от меня.

Он был моей копией. Тот же рост, те же черты лица, тот же овал. Та же чёрная форма ISUAF. Но копией, сделанной рукой равнодушного и циничного бога. Его кожа была на оттенок бледнее, волосы — на тон темнее, а в глазах… его глаза были жидким золотом, расплавленным металлом, залитым в глазницы с чёрными, как уголь, белками. В них не было ни тепла, ни жизни, только бесконечная, тяжёлая глубина, в которой тонул взгляд.

— Ты исчерпал лимит допустимого саморазрушения, — произнёс он. Его голос был точной копией моего, но лишённой каких-либо эмоциональных обертонов. Это был голос констатации. Голос протокола.

Я попытался найти в себе ярость, но её не было. Была только всепоглощающая боль и леденящее душу недоумение.

— Кто ты? — мой собственный голос прозвучал хрипло и разбито. — Демон из камня?

Золотые глаза не дрогнули. Он проигнорировал вопрос, как учёный игнорирует лепет подопытного.

— Ты был на грани аннигиляции. Твоя ярость, твоя жажда силы… ты открыл себя энтропии, не имея контроля. Я прервал процесс.

— Зачем? — я сжал кулаки, но это не помогло. Головная боль лишь усилилась.

— Ты… ты дал мне эту силу! Я почти добил его!

Впервые в его лице что-то изменилось. Не выражение — его черты оставались абсолютно неподвижными. Изменилось что-то в самой его сути, в атмосфере вокруг. Стало тяжелее дышать.

— Я не давал тебе ничего, — он произнёс это с лёгким ударением, и слова прозвучали как приговор.

— Та сила, что ты использовал, не принадлежит мне. Она не принадлежит никому. Это шум. Помеха. Побочный продукт распада. Ты просто открыл клапан и выпустил её, как примитивный паропровод, не понимая давления, с которым имеешь дело. Ты думал, что контролируешь её? Она контролировала тебя. Она пожирала тебя, и, продолжи ты дальше, она бы пожирала всё, до чего могла дотянуться.

Я заставил себя выпрямиться, игнорируя молоточки в висках. — Она работала. Она била его. Он отступал. Что ещё нужно? Результат — вот что имеет значение!

Впервые в его каменном лице появилась трещина. Не эмоция — скорее, усталое разочарование, такое же древнее, как звёзды над нами.

— Результат? — он повторил, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, что могло бы быть сарказмом.

— Результат — это горы трупов, если бы это был реальный мир. Ты готов был выжечь всё вокруг, лишь бы добраться до одного. Ты — ребёнок с зажигательной бомбой в руках, и твоя мотивация — испорченная игрушка.

— Мотивация? — я шагнул вперёд, и вода под сапогом не издала ни звука.

— Они убили моих родителей! На моих глазах! Ты, заточённый в камне, что ты можешь знать о боли? О справедливости?

— Я знаю всё о боли, — его ответ был тихим, но он прорезал пространство, как лезвие.

— Я знаю о предательстве, которое куда глубже, чем потеря двух жизней. Я знаю, каково это — когда весь твой мир называет тебя врагом за то, чего ты не совершал. И я знаю, что месть — это яд, который выпиваешь в надежде, что умрёт другой. Ты не ищешь справедливости. Ты ищешь разрушения. И это делает тебя слепым. 

— Они заслужили это! — голос сорвался, эхом раскатившись по мёртвой воде. — Он стоял и смотрел, как они умирают! Он…

— И ты стал бы таким же, — он перебил меня, и его золотые глаза впились в меня с такой интенсивностью, что я физически почувствовал давление.

— Ты стал бы тем, на кого ты якобы охотишься. Ты думаешь, сила даст тебе ответы? Она лишь ослепит тебя. И твоя ярость, сожрёт всё, включая тебя. Ты хочешь мою силу? Я не отдам её существу, чья душа сожжена дотла одним, пусть и ужасным, событием. Ты — воплощение хаоса, который я пытался сдержать тысячелетиями.

— Тогда зачем всё это? — я прошипел, сжимая кулаки. Боль в голове стала невыносимой, но я не отводил взгляд.

— Зачем эти испытания? Чтобы поиграть? Показать, какой я ничтожный?

— Чтобы увидеть, есть ли в тебе что-то, — ответил он, и его голос снова стал плоским, безжизненным.

— Я ошибся. Ты — идеальный солдат их системы. Орудие, жаждущее цели. И пока твоё сердце принадлежит мести, моя сила будет для тебя закрыта. Испытание завершено. Ты провалил.

Пространство вокруг начало терять чёткость. Серый свет блёк. — Подожди! — крикнул я, но сила покидала меня вместе с реальностью. — Я… я заставлю тебя…

Его голос донёсся до меня уже как эхо из другой вселенной, холодное и окончательное:

— Ничего ты не заставишь. Ты едва можешь управлять собой.