Выбор

Холодный ад начинался прямо под кожей.

Рыхлый снег, безжалостный и глубокий, проглатывал ноги по колено, и каждый шаг был битвой — отчаянным усилием вырвать застывшую конечность из хватки невидимых демонов, что цеплялись за лодыжки, пытаясь утянуть вниз, в бездонную белую пустоту.

Левый сапог остался позади, в той кровавой каше из растерзанной плоти и грязи, и теперь мерзлая земля, усеянная осколками льда и колючими сучьями, разрывала в клочья босую ступню. Но боль не доходила до сознания — терялась где-то на дальних подступах, заслонённая всепоглощающим ледяным жжением в лёгких.

Казалось, я глотаю не воздух, а мириады мельчайших осколков стекла.

Позади, за чёрным частоколом оголённых деревьев, всё ещё стоял нечеловеческий гул, в котором тонули последние крики. Те, кто остался в поселении — если в тех искалеченных телах ещё теплилась искра жизни — кричали уже не голосами, а чем-то иным, гортанным и хрипящим, будто их глотки рвались изнутри под напором чего-то чужеродного.

Я бежал, не оглядываясь, потому что знал — там, в дымном мареве пожирающего дома пожара, не осталось ничего живого.

Только монстры, эти химеры, с наслаждением разрывающие на части последних выживших, да солдаты ISUAF, с холодной методичностью добивающие тех, кто ещё шевелился.

Ветви, словно костяные пальцы скелета, с силой хлестали по лицу, оставляя на щеках липкие полосы — смесь едкой смолы и крови. Я не чувствовал этих царапин — лишь всепроникающий холод, точащий изнутри, заполнявший живот свинцовой тяжестью и сковывающий пальцы ледяными кандалами. Я судорожно сжал кулаки, пытаясь удержать утекающее тепло, но оно покидало тело с каждым предательским выдохом, клубящимся в морозном воздухе.

«Беги, сынок. Беги и не оглядывайся.»

Голос матери прозвучал так явственно, будто она шла рядом, шепча прямо в ухо. От этого призрачного звука я споткнулся о скрытый под снегом корень, рухнул на колени, и колючий холод мгновенно впился в рваную рану на ладони. Снег здесь был таким мягким, почти невесомым, и соблазн остаться, закрыть глаза и позволить морозу убаюкать себя был так силён...

Память, коварная и безжалостная, ударила в висок навязчивым видением: офицер в чёрной форме, окружённый ореолом синего, неестественного сияния. Его меч — огромный и грозный — взметнулся вверх, и сама земля вздыбилась, содрогаясь от ударной волны. Химеры, те самые, что превратили поселение в бойню, взвыли в один миг и рассыпались в кровавую пыль. Но сила удара не угасла — она покатилась дальше, сметая на пути дома, переворачивая грузовики, как детские игрушки. Я видел, как мать схватила отца за руку, как они бросились к убежищу... и как их накрыло этим слепящим синим смерчем.

Я вскочил, вытирая лицо колючим снегом, пытаясь стереть и влагу, и наваждение. Эти обрывки памяти пульсировали в висках, но разум отказывался сложить их в единую картину. Меч, что вызывает грозу? Такого не бывает... Но следы на руках — причудливые ожоги, оставленные той странной молнией — были реальными и неумолимо свидетельствовали об обратном.

Я рванул с места, хватая ртом ледяной воздух, и в тот миг земля ушла из-под ног. Кубарем скатившись по обледенелому склону, я больно ударился спиной о валун и замер, увидев перед собой заснеженную дорогу. И — монстра.

Это была химера, воплощение кошмара: большое, угольно-чёрное тело, покрытое щетинистыми волосами, напоминало раздувшегося паука, чьи суставчатые, острые как бритва ноги с противным шелестом впивались в снег. Но самое ужасное были вкрапления человеческой плоти — бледные, словно сплавленные участки кожи, и пара глаз, слишком человеческих, слишком осмысленных, взирающих с безмолвным ужасом из недр звериной морды.

Я застыл, не в силах пошевелиться. Химера изогнула свой остов, и её человеческий глаз уставился прямо в меня, будто пытаясь заглянуть в самую душу. Тварь протянула вперёд уродливую конечность — нечто среднее между рукой и лапой, с длинными, костлявыми пальцами, покрытыми щетиной, — и её хватка сдавила моё горло. Пальцы, холодные и цепкие, впились в шею, перекрывая дыхание.

Я чувствовал, как смерть подступает. Веки наливались свинцом, в лёгких не хватало воздуха.

«Иди к чёрту!» — прохрипел я, вкладывая в эти слова всю ненависть и отчаяние, и из последних сил впился зубами в мерзкую плоть.

Существо содрогнулось, издало визгливый звук и швырнуло меня прочь. Я ударился о снег, и в тот же миг пространство разорвала ослепительная зелёная вспышка, сопровождаемая отвратительным хрустом костей и рвущейся плоти.

Люди в чёрной форме заметили меня. Три силуэта отделились от общего строя и стали приближаться с пугающей скоростью.

Я должен был бежать, но ноги не слушались. Высокий мужчина с громадной косой первым направился ко мне. Его пальцы привычно сомкнулись на древке оружия, и он развернулся в мою сторону.
«Заражённый!» — голос прозвучал резко и металлически, пока он выдёргивал лезвие из туши химеры.

Коренастый солдат с тяжёлым молотом бросился вперёд, его броня неприятно скрипела на морозе.

«Добить?» — он уже заносил оружие для удара, когда между нами встал третий — черноволосый мужчина со шрамом через бровь.

Его катана покоилась в ножнах, но правая рука лежала на рукояти.

«Стойте,» — коротко бросил он, не отводя от меня холодного взгляда. На нашивке я успел разглядеть звание — полковник Вальтер Мартелл.

«Ребёнок?» — его голос прозвучал как констатация, не как вопрос.

Высокий не опускал косу. «Посмотри на него, сэр. Он уже один из этих.» — прорычал он, делая шаг вперёд.

Я попытался отползти, чувствуя, как снег набивается под рваную рубашку.

«У меня... иммунитет...» — слова вырывались хрипом, пока я, обессилев, сгребал снег окровавленными пальцами.

Мартелл медленно достал из внутреннего кармана небольшой сканер. Прибор запищал и замигал тревожным красным светом.
«Частичное заражение,» — коротко бросил он, бросив взгляд на высокого. — «Но показатели... необычные,» — тихо добавил, больше себе.

«Протокол есть протокол!» — высокий рванулся вперёд, коса рассекла воздух. Но Мартелл сработал быстрее — блеснула сталь, и раздался звон отбитого удара.

«Он выжил в зоне отчуждения и стабилен,» — сказал полковник ровно, хотя пальцы его сжали рукоять катаны до белизны суставов. — «Это ценный образец.»

Он сделал шаг ко мне, доставая флягу.

«Пей,» — коротко бросил он.

Мир поплыл, краски смешались в мутное пятно.
Последнее, что я услышал, — обрывки спора:
«Вы нарушаете прямой приказ, сэр!» — «А вы, лейтенант, забыли, кто ваш командир?..»

---

Пробуждение было резким и болезненным. Кто-то грубо дёрнул мою руку, вводя катетер. Глаза открывались медленно, словно веки налились свинцом. Потолок лазарета плыл в мутных разводах, пятна света от ламп раскалывались на радужные ореолы. Попытка пошевелиться отозвалась резкой болью в боку.
Руки потянулись к источнику страдания, но наткнулись на тугие бинты, пропитанные чем-то липким и пахучим.

«Где... я?» — мой голос был сиплым шепотом.

Полковник Мартелл сидел у койки, катана лежала поперёк колен, словно приручённый зверь. Он читал бумаги, время от времени делая пометки. На лице — ни эмоций, только сеть морщин и тонкая линия губ.

Я попытался сесть. Простыня скрипнула. Мартелл не поднял глаз, но его голос разрезал тишину:

«Не двигайся. Швы разойдутся.»

Его длинные пальцы с шрамами перевернули страницу.

«Сколько... я был без сознания?» — спросил я.

«Трое суток, семь часов и сорок минут,» — спокойно ответил он, наконец подняв взгляд. — «Долговато для такого тела.»

Он постучал пальцами по рукояти катаны — ровно, будто считал удары сердца.

«Что... со мной?» — я посмотрел на забинтованные руки. Кожа под повязками покалывала, будто под ней копошились муравьи.

Мартел медленно встал, его тактическая броня заскрипела. Он подошёл к окну и отдёрнул серую штору. За стеклом клубился ядовитый жёлтый туман, а вдали — руины города.

«Ты знаешь, что такое частичное заражение?» — спросил он.

Я молча покачал головой.

«Большинство либо умирают, либо превращаются в тварей. Но ты — исключение,» — его взгляд задержался на моих бинтах. — «Твой вирус не разрушает. Он адаптируется. Он... думает. И пока что — ты побеждаешь.»

Я сжал простыню.
«Почему вы... меня спасли? Ведь был приказ...»

Полковник кашлянул, прикрыв рот. На его перчатке остались алые капли. Он не обратил внимания.

«ISUAF нуждается в таких, как ты,» — сказал он. — «Ты можешь стать оружием. Или ключом к спасению.»

Он подошёл к шкафу и достал аккуратно сложенную чёрную форму с алыми шевронами.
«Как только встанешь — отправишься в Академию. Она сделает из тебя солдата. Научит стрелять, убивать, выживать. Даст тебе контракт с демоном, заключённым в осколке Эдема, и шанс отомстить тем, кто отнял у тебя всё.»
Он бросил форму на койку. — «Если выберешь жизнь.»

Я перевёл взгляд с формы на бинты.

«А если... откажусь?»

Мартелл тихо рассмеялся — сухо, безрадостно.

«Хороший вопрос.»

Он провёл пальцем по лезвию катаны, оставляя алую полоску.
«В этом месяце через мой отряд прошло двадцать три частично заражённых. Шестерых отправили в лаборатории NIC.»
Он со всей силы вонзил клинок в пол — сталь издала гулкий, дрожащий звук.
«Быстрая смерть — милосердие по сравнению с тем, что делают учёные. Если откажешься — окажешься у них.»

Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.
Полковник наблюдал внимательно, потом опустился на край койки.
«Но есть и третий вариант,» — произнёс он тихо. — «Станешь моим подопечным после Академии. Я помогу тебе выжить. А ты — поможешь мне найти кое-что.»

«Что?» — прошептал я.

Мартелл наклонился ближе, и я почувствовал запах стали и пороха.

«Правду,» — прошептал он. — «Правду о том, что действительно произошло в день Падения.»

«Почему вы даёте мне выбор?» — выдохнул я.

За дверью послышались шаги. Полковник мгновенно выпрямился. В палату вошёл санитар с подносом.

«Препараты для пациента, сэр.»

Мартелл кивнул и направился к выходу.
У самой двери замер:

«Решай, мальчишка. Учёные NIC ждут новый "образец". А я — нового рекрута. У тебя есть время до утра.»

Когда дверь закрылась, я уставился на форму с вышитым шевроном — номер тринадцать.
Пальцы сжали грубую ткань, и вдруг из глубины тела поднялось странное тепло.

Что-то спящее внутри... наконец-то начало просыпаться.