Прости...

27 декабря. В этот же день после прибытия с горячих источников.

За ужином было непривычно тихо, и эта тишина не имела ничего общего с уютом. Воздух казался плотным, как будто его можно было разрезать ножом и подать следующим блюдом. За длинным столом, отполированным до зеркального блеска, сидели все, но казалось, будто каждый был в отдельной комнате.

Я сидела на своём месте, напротив дедушки. Слева от меня - мама. Её пальцы едва касались столовых приборов. Она выглядела спокойной, но... я видела, как она время от времени бросала на меня короткие взгляды - не с упрёком, скорее с тревогой. Как будто хотела что-то сказать, но не решалась.

Справа от дедушки стояла Нацу, прямая, как струна, взгляд опущен. Она не участвовала в поездке, но знала, куда мы уехали с Аяно. Наверное, чувствовала себя как-то причастной, хотя вряд ли кто-то винил её, даже дедушка.

Аяно стояла рядом со мной. Сегодня она будто застывшая статуя, хотя... она почти всегда такая, но сегодня особенно: дышала осторожно, руки были сцеплены за спиной, взгляд сосредоточен на моей тарелке.

Я почти не чувствовала вкуса еды. Рис с какой-то тушёной рыбой, лёгкие овощи. Всё было приготовлено безупречно, но каждый глоток казался безвкусным. Я знала, что происходит, и знала, что это затишье не продлится долго.

Генсей не произнёс ни слова. Он ел с той же сосредоточенностью, с какой, наверное, когда-то подписывал международные договоры.

Мама осторожно напомнила мне взять соевый соус, и я послушалась. Мы обе делали вид, что всё в порядке. Это был наш язык сейчас - бессловесный. Нацу единожды шагнула вперёд, чтобы поменять блюдо у дедушки, и это был, кажется, единственный звук в комнате за последние несколько минут. Генсей, возможно случайно, стукнул палочками о посуду, отчего я вздрогнула.

Когда последняя чашка опустела, я сразу отложила столовые приборы. Поднялась, не торопясь, но достаточно быстро, чтобы дать понять, что хочу уйти... очень

Как только я сделала шаг от стола...

— Юки.

Так сразу и остановилась.

Он не повысил голос. Но мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять: он смотрит на меня.

— В кабинет.

Его слова не прозвучали, как просьба, это был скорее приказ, который нельзя отклонить.

Я почувствовала, как рядом чуть дёрнулась Аяно. Мгновенное, еле заметное движение, будто она собиралась что-то сказать или пойти со мной. Но я не посмотрела на неё и сделала шаг вперёд.

Мне не нужно сопровождение, я не хотела, чтобы кто-то из них стал свидетелем.

Я подошла к нему со стороны и остановилась, дожидаясь, пока он поднимется. Генсей отложил салфетку, неспешно выпрямился и двинулся в сторону кабинета. Он ни на секунду он не оглянулся, не проверил - иду ли я за ним. Просто он знал, что у меня больше нет вариантов.

Я шла на расстоянии двух шагов позади, почти не дыша и прокручивала варианты. Один за другим.

Сказать правду? Признать, что просто устала, что хотела уйти и побыть одной?

Нет. Это будет воспринято как слабость или как предательство.

Можно солгать. Сказать, что это было по учебным вопросам, что я консультировалась с кем-то, у кого опыт. Возможно, подойдёт. Но Генсей не дурак. Возможно, он уже знает, где я была... это худший из вариантов.

Молчать?

Может быть, это лучше всего. Просто дать ему сказать то, что он хочет сказать. И не пытаться спорить.

Мы дошли до двери. Он открыл её первым, вошёл, и я следом за ним.

Кабинет встретил тишиной, здесь никого не было. Занавески были лишь частично раздвинуты, и мягкий свет падал на стол, подсвечивая аккуратно уложенные в стопку бумаги и тонкую серебряную подставку под ручку. Всё здесь было строго.

Он сел, а я осталась стоять у края ковра, будто граница была прочерчена невидимой чертой. Он даже не предложил мне сесть. Впрочем, я и не ждала.

Он молча устроился в кресле, положив одну руку на подлокотник, а второй слегка постучав по столу.

— Пять дней, — произнёс он наконец, будто объявляя точку отсчёта. — Не неделя, но и не прогул на один вечер. Пять дней, в течение которых ты отсутствовала.

Он говорил так, словно читал доклад, хотя перед ним не было текста.

— За это время мне не пришло ни одно объяснения, ни записки, ни звонка, ни даже сообщения. Я узнал, где ты была, - об этом мне сообщили. Но суть ведь не в этом, верно?

Он поднял глаза, встретившись с моим взглядом. Его глаза почти ничего не выражали, в них была только решимость и уверенность в своей победе.

— Юки, ты носишь имя этой семьи, и тебе следует понимать: когда ты уходишь, ты не просто покидаешь дом. Наша семья влиятельна и мне бы не хотелось, чтобы из-за тебя были ненужные слухи.

Он немного откинулся, сцепив пальцы на животе.

— Тебе почти шестнадцать, и это многое объясняет. Но ты не обычный подросток. Мы не на той лестнице, где можно позволить себе роскошь исчезать. Каждое твоё действие - это заявление. А каждое заявление - это последствия.

Я стояла, не шевелясь, чувствуя, как сухой воздух кабинета становится всё тяжелее.

— Ты могла хотя бы уведомить меня. Даже одно сообщение изменило бы всю ситуацию. Вместо этого ты выбрала демонстративное молчание.

Он снова выдержал паузу.

— Что ж. Сейчас ты здесь. Это уже лучше, чем ничего. Но отсутствие объяснений после возвращения будет воспринято так же, как и само исчезновение: как слабость.

Он склонил голову чуть набок, словно оценивая, не давит ли он слишком сильно?.. Нет, он лишь даёт возможность проявить себя, но чуть по-своему.

— Расцени это как последний вопрос, который я задам тебе на эту тему. Как оправдаешься?

Не "почему", не "что ты хотела сказать". Он не просил рассказать, он требовал взвешенного, достойного ответа.

И это был мой единственный шанс.

Шанс был мал, но, как всегда, в моём распоряжении. Я заранее знала, что уже не смогу выкрутиться из ситуации - он всё знает.

"Я не могу сказать правду" - это была первая мысль. Настоящая и инстинктивная, как первая реакция организма на холод - отпрянуть и свернуться. Но я её не приняла и отбросила её, потому что ложь всегда будет выглядеть как бегство.

Ты спросил "Как оправдаешься?". Значит, мне не нужно убеждать, нужно хотя бы обосновать и показать, что решение было не бездумным и что я понимала риск.

Я стояла и думала. Прошло от силы 5 секунд и я начала:

— Я уехала не потому, что хотела исчезнуть. Я уехала, потому что посчитала, что на тот момент принесу больше пользы, если временно выйду из-под давления.

Его лицо не дрогнуло. Я продолжила.

— Это не был импульс. Я знала, что уйти молча - это вызов, но он был необходим, потому что в тот момент моя эффективность, как кандидата и члена семьи, была на минимуме. Знала, что нахожусь на грани, и если бы осталась - сломалась бы. Не как личность, - это не важно, а как инструмент семьи.

Я снова продолжила, пытаясь взять из ситуации максимум.

— Я просто выбрала место, где могла восстановиться быстрее. И если бы у меня был способ сказать об этом, не вызвав отказа, я бы им воспользовалась. Но ты бы не позволил. Я знала это, поэтому пошла так.

Слишком прямолинейно? Нет. Он ценит честность, если она точна. Главное не быть сентиментальной.

— И когда я вернулась, я не стала оправдываться. Потому что знала: ты бы не принял никаких слов, сказанных до того, как я встану перед тобой. И вот я здесь не прошу прощения, а объясняю. Надеюсь, ты услышал.

Я замолчала. Кабинет вновь погрузился в тишину.

Он не ответил сразу. Сделал вдох и затем один-единственный тихий и разочарованный выдох. Он развернул в ладонях лежащую на столе ручку и положил обратно, не прикасаясь больше.

— Ты не поняла самого главного: исчезая, ты сделала ставку не на восстановление, а на то, что тебя простят, хоть и отрицаешь этот факт.

Мне показалось, что он мог ещё многое сказать в ответ, но он остановился и медленно встал.

— Суо не делает ставку на прощение.

И этой фразой он вычеркнул всё, что я сказала.

Я осталась стоять, не опуская взгляда.

Он не стал больше смотреть на меня. Взгляд ушёл в сторону, пальцы скользнули вдоль подбородка, будто собирая остатки терпения. Генсей помолчал, потом вновь сел. Его тон стал медленнее, мягче, но в этом и крылась угроза.

— Второй триместр уже завершился. И, как ты знаешь, в академии прошла церемония закрытия, где участники студсовета говорили свои речи.

Он вновь взглянул на меня.

— Масачика произнёс хорошую речь. Грамотно и... эмоционально. Почти тронул меня, — губы чуть скривились, будто Генсей был раздражен. — Но он упомянул то, о чём его просили молчать.

Я уже знала, к чему ведёт.

— Ваши семейные узы.

Видимо, Генсей просил Масачику ничего не говорить, но он сделал иначе... Дурак да и только.

— Я просил его оставить личное вне сцены, но он ослушался. Ты знала, что он так поступит?

Я покачала головой.

— Нет.

— И всё же не остановила. Ты могла бы прочитать его намерения по многим факторам, но нет... Значит, это ваше общее решение. Непослушание со стороны двух наследников.

К чему ты клонишь...

— Именно поэтому вы оба должны взять на себя последствия. Официально и публично ты, Юки, объявишь, что у вас с Кудзе Масачикой нет кровного родства, что вы - не брат и сестра.

Мой мир чуть сдвинулся, а грудь сильно сжалась.

Я ведь знала, что он умеет использовать слабости. Почему я не предотвратила этот вариант исхода? Почему именно это?

— Поясните, — ровно сказала я. — В чём логика?

Генсей поднял спокойно взгляд, будто всё уже объяснил.

— Это ваше наказание за самовольство, а заодно и шаг к сохранению образа. Семья Суо не может позволить себе открытых уз с таким человеком... Даже если он талантлив.

Будь тут брат, как бы он поступил на моём месте? Как бы он объяснился? Или же он вообще не допускал это развитие событий?..

— Понятно.

Я кивнула, хотя внутри всё переворачивалось от злости и обиды не на Генсея... а скорее на его ценности. На то, как умело он делает вид, что поступает ради семьи, хотя давно играет только в свою игру... Бесит.

Я сделала шаг назад, поклонилась.

— Если позволите, я удалюсь.

— Удаляйся.

Дверь кабинета закрылась мягко, будто всё это был только сон, а я поднималась по лестнице в свою комнату и чувствовала, как внутри растёт давление.

Я не помню, как дошла до своей комнаты. Ноги двигались сами по себе, будто механически, а мысли остались там, в кабинете. Где пахло кожей, бумагами и... безнадёжностью. Я только и слышала в голове слова деда: "Это ваше с Масачикой наказание за непослушание". Его фразы резали глубже любого клинка.

Я закрыла за собой дверь, а Аяно уже смотрит на меня - видимо, всё время глядела на дверь. Она сидела в кресле, будто ждала именно этого момента.

— Как всё прошло, Юки-сама? — спросила она тихо.

Я не ответила и просто прошла мимо, будто она часть интерьера, а не человек. Опустилась на кровать, лицом в подушку, не заботясь ни о позе, ни о достоинстве, ни о манерах. Ткань тут же впитала жар, а через мгновение полились слёзы. Я не рыдала, но они всё равно текли, как назло. Как же это мерзко.

Мне было противно от самой себя. За слабость. За то, что позволила ему снова сломать себя.

Аяно не двигалась. Я знала, что она ждёт сигнала, но... не могла бы ты почувствовать настроение?.. Она - служанка, мой инструмент. Так она сама говорила. Но сейчас мне не нужен инструмент, мне нужен кто-то рядом.

— Подойди... — выдавила я, с трудом отрывая лицо от подушки.

Она села на край кровати, и я не выдержала - потянулась к ней и сжала её в объятиях, крепко и с болью, будто боялась, что если ослаблю хватку, то развалюсь на куски.

— Я... ах... — выдох сорвался хрипом, я сглотнула и попыталась снова. — Я не хочу этого... Не хочу, слышишь? Не хочу так делать!

Я не смотрела на неё. Просто вжималась в её плечо, как будто могла там спрятаться.

— Я не хочу притворяться, будто мы с Масачикой чужие! Я не хочу снова молчать об этом! Снова врать! Мы же только-только... только начали говорить об этом вслух при других! Только... только стало легче...

Голос начал дрожать. Я зажмурилась. Лицо снова горело от слёз, ярости и бессилия.

— Почему... Почему каждый раз, как только мне становится хоть чуть-чуть тепло, он всё разрушает?! Зачем?! Я старалась. Я правда старалась. Училась, как он велел. Вела себя, как подобает наследнице. Не перечила, даже когда хотелось кричать!

И я по-настоящему закричала.

— Да сколько можно!

Аяно не отстранялась, только чуть сильнее обняла меня.

— Я не могу... — прошептала я уже почти в полном изнеможении. — Я не могу снова быть той, кто молчит. Кто поддакивает. Кто соглашается. Не после всего, что мы с Масачикой прошли. Я не могу... Он же не просто мой брат, Аяно... Он... он тот, кто был рядом, когда я болела, даже раньше тебя! Он тот, кто всегда понимал... И мне приказали... перечеркнуть это ради "блага семьи".

Я сжалась сильнее, прижимаясь к ней, как ребёнок, который боится монстров под кроватью. Только монстр этот был настоящим и сидел за столом.

— Это не ради победы. Это наказание, Аяно. Он сам это сказал. Это не ход, не стратегия или шаг вперёд. Это... карательная демонстрация, чтобы я знала своё место.

Тело дрожало. Я уже не особо помню, когда так плакала в последний раз.

Аяно меня не оттолкнула, а ласково погладила меня по волосам... как мать, и прошептала:

— Я всегда рядом.

Я не ответила, а просто осталась так, в её объятиях: с дыханием, сбившимся от эмоций, с сердцем, сжавшимся от боли, и с единственным вопросом внутри, от которого не было спасения:

Что делать теперь?..

◇

31 декабря, после празднования нового года.

Он спал.

Я не сразу поняла это. Минутами сидела рядом, слушая, как он тихо бормочет что-то на незнакомом мне языке - русском. Может, специально его не учу. Может, боюсь понять слишком многое.

— Масачика... Ты в порядке?

Ответа, конечно, не последовало. Он лежал, слегка нахмурив лоб, его дыхание было ровным. Я вздохнула и поставила принесённый тазик у изголовья, на всякий случай. Ну мало ли. Глупо было бы не подстраховаться.

— Ты точно спишь?..

Никакой реакции. Да и на что я надеялась? Он выпил не так уж и много, но, похоже, для него этого было достаточно. Сейчас он даже не знал, что я здесь. Или, быть может, знал. Ведь это ты, Масачика. Ты слишком много понимаешь... и ничего не говоришь.

Я села на пол рядом с футоном, поджав ноги и уткнувшись подбородком в колени. Некоторое время молчала, не решаясь. Но потом... оно само вырвалось.

— Дедушка вызвал меня после ужина, и я пошла за ним, не проявляла эмоций. Смотрела прямо. Всё как надо...

Я замолчала. Внутри кололо. В груди сжалось.

— Он знает, где я была. Про горячие источники. Он всё знает. Нацу... она, наверное, думала, что прикрывает меня. Но ты же понимаешь, дедушка не тот, кого можно обмануть. Так почему вызвал?.. Я сбежала из дома на пару дней, чтобы поехать с вами...

Я резко выдохнула, откинулась назад, вытянув ноги и глядя в потолок.

— Он сказал, что я нарушила правила. И знаешь... да. Он прав. Я и правда сбежала. Только... я же не думала, что это станет такой проблемой.

Я перевела взгляд на Масачику. Он всё так же спокойно спал, даже не шелохнулся. И в этом было что-то... болезненное. Я продолжала:

— Он сказал... что я должна заявить в школе: ты мне не брат. Понимаешь? Всё, что ты подготовил, оказалось в пустую... Это - наше наказание. Твоё и моё. За то, что ты сказал на сцене о нас. За то, что я уехала. За то, что мы, по его мнению, не служим "Суо". Он говорит, что всё ради будущего дома. А я... я слушала. Я всё слушала. И знаешь, что самое страшное? Я согласилась. Я... с-согласилась... хоть и не сказала ему об этом, но он ведь всё понял?..

Голос предательски дрогнул. Я вытерла слёзы, прежде чем они успели скатиться по щекам, но голос уже не могла восстановить. Он стал хриплым, надломленным.

— Я не знаю, что мне делать, но я согласилась, потому что иначе будет хуже. Мне страшно, Масачика. Очень страшно. Я не хочу, чтобы в школе мы были просто друзьями детства...

В комнате было темно, за окном всё ещё падал снег. Кто-то прошёл мимо, но здесь, в этой комнате, были только мы.

— Прости меня, — прошептала я. — Пожалуйста... прости меня.

Он, конечно же, не ответил. И, может быть, это было к лучшему.

Потому что я и сама не знала, что бы сказала, если бы он вдруг... всё услышал.

Я не сразу поняла, зачем это делаю. Просто рука сама потянулась.

Осторожно, будто боясь его разбудить, я взяла его ладонь. Она была тёплой, чуть тяжеловатой, расслабленной, как и всё его тело. Я сжала её своими пальцами, сначала одной рукой, потом и второй, будто пряча у себя в ладонях что-то хрупкое. Просто потому что... так хотелось. Без причины.

— Я всё равно хочу победить, — прошептала я. — Даже если для этого придётся наступить тебе на горло... я не остановлюсь. Потому что если остановлюсь - всё, что было до этого, окажется бессмысленным. Прости меня... Прости, что не могу быть доброй до конца. Что снова... снова всё испортила.

Голос дрожал, но я больше не плакала.

— Ты ведь не злишься, да?.. Конечно, нет. Ты даже не узнаешь, что это я сделаю. И всё равно... даже если узнаешь - не будешь жаловаться... наверно. Просто будешь смотреть так, как будто я подвела тебя.

Я чуть сжала его ладонь и слабо улыбнулась.

— Давай сменим тему? Иначе я опять расплачусь. Кстати... сегодня вышел третий эпизод моего любимого аниме. Знаю, ты не смотришь гаремники, но там герой - полный задрот с проблемами социализации, и это... подозрительно напоминает тебя. Смешно, правда?

Я тихо засмеялась. Прислонилась щекой к подушке, продолжая сжимать его ладонь, но уже не так крепко.

Я продолжала говорить о разном: новой манге, которую случайно нашла, косплее, который хочу сделать... И много чего другого.

Ночь сгущалась, я уже не следила за временем, просто замолкла. Я перелегла немного дальше, чтобы не мешать ему, и, накрывшись пледом, повернулась к нему спиной.

— Спасибо, что просто был рядом.

Я закрыла глаза, и впервые за последнюю неделю сон пришёл легко.

◇

Первый день школы, начало января.

Я знала, что он будет напряжённым, но... не думала, что настолько. Пока ехала в академию, в голове снова и снова крутились слова дедушки. Он знал, как говорить так, чтобы у тебя не оставалось другого выбора, кроме как подчиниться.

Пока учитель говорил свои стандартные вступления, я почти не слушала. Рядом сидела, как всегда, спокойная Аяно. Хотя... нет. Сегодня её спокойствие было каким-то другим. Наверное, она уже знала, об чем я говорила с дедушкой.

Когда началась перемена, я незаметно вложила ей в руку маленькую записку.

Она не ответила, просто вышла из класса. Этого было достаточно. Я знала, что она сделает всё, что сможет.

Я решила остаться пока что в классе и присоединилась к беседе с несколькими девочками. Мы говорили о расписании, о проектных работах, кто как провёл каникулы. Я отвечала спокойно, как обычно. Никто не замечал ничего лишнего.

И вдруг кто-то из них спросила:

— А вы правда... брат и сестра?

Вопрос был не враждебным, даже не любопытным в полном смысле, скорее, осторожным, как будто она сама не была уверена, стоит ли об этом говорить.

Но моё сердце сжалось.

Я всё равно не подала вида. Просто на долю секунды задержала дыхание. Глаза, возможно, чуть шире открылись, я почувствовала, как напряглись мышцы лица, но сразу же вернула себе контроль.

— Мы с Масачикой, конечно, друзья детства, но я и сама удивилась, когда он назвал нас родственниками... Нет, на самом деле он мне не брат.

Я не хотела произносить эти слова. Не хотела так говорить о Масачике. Он - мой брат. Я росла рядом с ним, я доверяла ему больше, чем кому-либо. Но теперь, из-за решения дедушки, я вновь должна отрицать его существование как брата на территории школы.

Наверное то, что я сказала, должно быть достаточно для распространения слухов. Нас, кажется, подслушивали несколько парней... Неприятно осознавать, когда за тобой везде следят, но мне теперь всё равно, сейчас это даже на руку - пускай расскажут всем.

Иногда мне кажется, что победа - это всё, ради чего я иду вперёд. Не потому что жажду власти, а потому что только так я могу доказать, что стою чего-то в этом доме, в этом мире... Как же я похожа на маму.

Но... если в этой гонке я останусь одна - зачем тогда мне эта победа?

Может ли цель, даже самая великая, оправдать то, что я теряю по дороге?

А если однажды я обернусь и не увижу никого рядом?

Мне страшно, но об этом даже Аяно я не скажу. Это не страх проигрыша. Это страх стать той, кем я никогда не хотела быть.

Пустой победительницей.

Одноклассницы продолжили разговор, но я решила выйти из класса. Пойду, пожалуй, проведаю Лысика и... не важно.