Рай

Наконец-то погода изменилась. Лил дождь.

Она сидела в полицейском участке и ждала. Всё это время она ночевала здесь, чтобы под рукой было оружие. За несколько попыток научилась стрелять. Не идеально, но попадать начала. Ещё запомнила, где лежат гранаты. Один раз подорвалась — больно было жутко.

Поняла: шутки с ними плохи.

Напарник всё тянул её в больницу. Каждый день. Фыркал, мяукал, звал. Но она не шла. Сама не знала почему — просто страх. Липкий, противный, изнутри. Кот фыркал, но далеко не уходил. Ждал.

И вот момент настал.

В участке никого. На улице Серые. Она собрала волосы в хвост, чтобы не мешали, и вышла. В руке граната.

Увидела одного Серого, замерла, размахнулась. Граната покатилась к твари. Та посмотрела на неё, наклонила голову... и рвануло.

Серого отбросило, он завыл, забился на земле. Кожа дымилась, ожоги, но он пытался встать, атаковал воздух вслепую.

— Гранаты не бесполезные, — выдохнула она. — Хорошо.

Она засекла время. Минут десять на восстановление. Значит, есть шанс.

Взяла портфель с остальными гранатами и выбежала под дождь. Толпа серых двигалась в одну сторону — туда, где уже начинало зеленеть.

Она пряталась за домами и машинами. Напарник сидел у неё на плече, вертел головой, высматривал опасность.

Добежала до места. Зелёный свет был прямо у больницы. Молнии били в серых, отбрасывали их, жгли.

— А если эти молнии и меня тронут? — прошептала она.

Кот тихо мяукнул. Мол, проверяй.

Мимо пролетело тело серого, она пригнулась.

— Надо сменить позицию, — сказала она и перебежала к другому дому.

Достала гранату.

— Погнали.

Одна за другой гранаты полетели в кучу серых. Взрывы, крики, части тел разлетались. Дым, кровь, зелень молний — всё смешалось.

Гранаты кончились. Она вытащила пистолет и начала стрелять в головы. Как в играх про зомби-апокалипсис.

Но Серые поняли, откуда атака, и попёрли на неё.

— Чёрт!

Она выскочила из укрытия, стреляя на бегу. Пули летели мимо. Слишком много, слишком быстро.

Она пробежала мимо нескольких серых, подбираясь к зелёному свету. Молнии не трогали её — проходили мимо, будто не замечали.

Перед самым светом вырос серый. Зарычал, замахнулся.

Она резко развернулась, но в груди кольнуло. Сильно, остро, до темноты в глазах.

— Срочно подайте дыхание! — донёсся голос из зелёного света.

Она схватилась за грудь. Дышать. Надо дышать.

Вдох. Выдох. Боль отпустила, дыхание восстановилось.

Она потрогала рукой пульс на шее.

Серый снова замахнулся. И в этот момент на его руку запрыгнул Напарник. Вцепился зубами, зарычал, зашипел.

Серый схватил кота своей длинной лапой. Шипы впились в тело.

Кот закричал. Пронзительно, отчаянно, так, что у неё сердце разорвалось.

Выстрел.

Серый дёрнулся, отпустил кота. Но было поздно.

Она смотрела, как маленькое тельце падает на асфальт. Слёзы текли сами, заливали лицо, смешивались с дождём.

— Напарник... — прошептала она.

Кот не двигался.

Серый восстанавливался, корчился, но она уже не смотрела. Она подхватила кота на руки и побежала.

Хромала, нога болела, но бежала. Цель одна — больница. Там лестница со второго этажа, оттуда можно уйти в туман.

Она вбежала в двери больницы, тяжело дыша.

— Напарник, мы почти... — она посмотрела вниз.

И остановилась.

У неё на руках лежала игрушка. Чёрный кот с голубыми пуговицами вместо глаз. И красный шарф на шее.

— Что?

Она осмотрела игрушку. На месте раны торчал пух.

— Напарник?

Тишина.

Она прижала игрушку к груди. Слёзы капали на выцветшую ткань.

— Всё это время... ты был всего лишь игрушкой?

Она шла по коридору, не видя дороги. Вдалеке на первом этаже слышалось рычание. Серые приближались.

Она дошла до палаты. Табличка: «Эмма Лэйн».

Рука дрогнула.

— Напарник так яростно добивался, чтобы я зашла сюда, — прошептала она. — Значит, надо.

Она толкнула дверь.

Обычная палата. Кровать, капельницы, цветы на подоконнике, окно. Ничего особенного.

Она закрыла дверь и огляделась.

На столе лежали нитки, иголки, пряжа. И рисунки. Несколько листов.

Она взяла первый.

Три фигуры. Подпись детским почерком: «мама, папа и я».

Второй рисунок. Кот с красным шарфом. Подпись: «мой лучший друг и защитник Напарник».

Третий. Город. Тот самый, в котором она сейчас. Подпись: «мой рай».

Четвёртый. Серые. Подпись: «защитники спокойствия города».

Она смотрела на рисунки, и память возвращалась. Осколками, кусками, болью.

Я Эмма Лэйн. Мне семнадцать лет. У меня врождённый порок сердца.

---

Мама и папа держат рисунок, улыбаются. Эмма ещё не знает, что будет дальше.

— Как красиво, — говорит мама.

— Может, отдадим её в художку? — предлагает папа.

Родители стараются быть счастливыми.

---

Потом больницы. Много больниц. Родители отдаляются — работа, деньги, счета. Она остаётся одна.

Соседка по палате учит её вязать.

— Хочешь, сошьёшь себе друга? Я научу, — спрашивает девочка.

— Правда? Давай!

Она старается. Получается криво, путано, но она учится. Хочет успеть, пока соседку не выписали. Так появляется Напарник.

---

Четырнадцать лет. Больницы стали родным домом. Она видит, как люди выздоравливают и уходят счастливыми. И как плачут, когда кто-то умирает.

Игры — единственное спасение. Она уходит в них с головой. Обнимает игрушечного кота и играет. Всё повторяется: миссии, уровни, смерти и возрождения.

Как в жизни. Проснулась, лекарства, осмотр, еда, игры, снова осмотр, сон. И так каждый день. Она устала от уколов, анализов, что медсестры слишком милые с ней.

Она рисует свой мир. Там она здорова. Там она может делать что угодно. Там нет боли.

---

Пятнадцать. Родители развелись. Не выдержали груза. Они приходят к ней по отдельности, оба любят, но вместе уже не могут. Иногда ей удавалось к ним приехать.

Память подкинула один момент.

Отец поднял на неё глаза. Красные, мутные, с трудом фокусирующиеся.

— Эмма? — голос хриплый, будто он неделю не говорил. — Ты... ты как здесь?

— Меня выписали на пару дней. Врачи сказали, анализы хорошие.

Он дёрнулся, попытался встать, но ноги не слушались. Он осел обратно, чуть не свалив бутылки.

— Ох, Эмма... прости, — забормотал он, хватаясь за край стола.

Он снова дёрнулся, попытался встать, но его повело в сторону. Эмма шагнула к нему, подхватила под руку.

— Пап, сядь. Я сама.

Она аккуратно убрала бутылки.

Отец сидел, уронив голову в ладони. Плечи его тряслись.

— Ты не должна была это видеть, — глухо донеслось из-под рук. — Не должна.

Эмма села рядом. Взяла его за руку. Рука была тёплой и сухой, но дрожала мелкой дрожью.

— Прости меня папа — шепчет она, отец от этого заплакал.

С мамой было не легче.

— А ты всё равно болеешь. Ты всегда болеешь. Я не могу это больше видеть.

— Мам, остановись.

— Я не могу, — повторила она, не оборачиваясь. Плечи её затряслись. — Я не могу заходить в твою палату и делать вид, что всё будет хорошо. Не могу смотреть, как ты улыбаешься, когда тебе больно. Ты всегда улыбалась, Эмма. Всегда. А я... я просто не могу.

Тарелка выскользнула из рук и разбилась о пол.

Мать замерла. Потом медленно осела на колени, прямо среди осколков.

— Прости, — прошептала она. — Прости, я дура. Сейчас уберу.

Эмма подошла, отодвинула осколки ногой, присела рядом. Обняла мать за плечи. Та была твёрдой, как камень, а потом вдруг обмякла и разрыдалась — громко, по-настоящему, уткнувшись лицом Эмме в плечо.

— Тише, мам, — шептала Эмма, гладя её по спине. — Тише. Я здесь.

— Я боюсь, — выла мать сквозь слёзы. — Я каждый день боюсь, что ты не проснёшься. Каждую ночь не сплю, слушаю телефон. Я не знаю, как жить дальше.

— Я знаю, мам. Я знаю.

Они сидели на полу, среди осколков, и плакали вместе.

А Эмма думала: «Как же вы оба меня любите. И как эта любовь вас сломала».

Когда мама заснула она рисует серых. Защитников спокойствия. Если что-то угрожает городу — они приходят и уничтожают угрозу.

Она сама создала этот город. И сама себя в нём заперла.

---

Эмма стояла у окна и смотрела на город. Дождь стекал по стеклу.

— Я всё вспомнила, — прошептала она.

Болезнь прогрессировала. Она не выдержала реальности и ушла сюда. В свой мир.

Серые — не злодеи. Они просто делают то, для чего их создали.

А зелёный свет — это попытки врачей её вылечить. Операции, лекарства, борьба за жизнь.

Дверь приоткрылась. В щель выглянули серые. Не нападали. Просто смотрели и ждали.

— Спасибо вам, — сказала она. — И простите.

Она взяла нитку и иглу. Аккуратно зашила порез на игрушке. Пух больше не лез.

— И тебе спасибо, мой защитник, — она погладила кота. — Что всё это время терпел меня.

Она поставила игрушку на кровать, рядом с рисунками.

Выбор был сделан.

Она подошла к двери. Серые расступились, пропуская её. Они охраняли её от боли жизни. Они пропустили меня. Они поняли, что я больше не буду бороться

На улице горел зелёный свет. Оттуда слышался голос врачей:

— Операция закончена. Теперь всё зависит от неё.

Там была жизнь. Но там была и боль. Бесконечные циклы больниц, капельниц и надежд, которые разбиваются.

— Мама, папа, я люблю вас, — прошептала Эмма. — Простите.

Она повернулась спиной к свету.

Она пошла к туману.

С каждым шагом белая пелена расступалась, принимая её. Холод обнимал, но не пугал. Это был её мир. Её создание. Её покой.

Эмма оглянулась напоследок на город, который она создала, чтобы спрятаться. Улыбнулась.

И шагнула в белое.

В реальности резко запищал аппарат, отслеживающий сердцебиение.

А потом наступила тишина.