Глава 154.0
Глава 154
Кухня. Место, которое со стороны выглядело не иначе как бойня, босс называл самым обычным словом. Попав туда однажды, уже не вернешься. По крайней мере, живым. Было совершенно ясно, зачем босс велел притащить меня сюда. Теперь наступила моя очередь. До сих пор я несколько раз оказывался на грани того, чтобы меня туда затащили, но каждый раз удавалось выкрутиться. Однако, похоже, теперь этому пришел конец.
— Я приказал тебе: «Фас!» — а ты вместо этого бежишь и виляешь хвостом перед ними. Десять лет я тебя кормил, а ты так и не смог отплатить за это, только нервы мне трепал…
Приди в себя. Я десять лет отчаянно цеплялся за жизнь. Не могу же я теперь умереть вот так бессмысленно.
— Теперь ты, моя собственная собака, покусал моих детей?
— Они первые предали меня.
Я пытался оправдаться, говоря, что не я сдал их полиции, а они сами попытались сдать меня и попались на собственной глупости. Конечно, меня никто не слушал.
— Твои жалкие оправдания никому не интересны. Важно лишь одно.
— …
— Мое настроение.
— …
— А настроение у меня паршивое. Из-за тебя.
Босс взмахнул квадратным мясницким ножом и одним движением отсек кончик сигары. На мгновение мне почудилось, будто моя голова слетела с плеч, и по спине пробежал холодок.
— Жалкий ублюдок.
Босс сунул в рот зажженную сигару и начал яростно ее жевать, одновременно перемалывая и меня.
— Ни черта не способен сделать нормально.
За десять лет я украл для него все, что он приказывал украсть. В этом городе я прославился так, что никто не мог сравниться со мной в искусстве воровства. Но стоило боссу произнести одно слово, и все мои заслуги превращались в ничто. Пока сигара не превратилась в пепел, босс продолжал расписывать, насколько я бесполезен, и завершил свое привычное выступление обычной фразой:
— Жалкий ублюдок.
Да, жалкий. Я жалок. Жалок, потому что в порыве мгновенной ярости сдал полиции всю банду. Жалок, потому что верил, будто когда-нибудь они примут меня в семью, если я буду терпеть и ждать.
«Сколько раз тебя уже обманывали, а ты все еще чего-то ждешь?»
Вся моя жизнь, мое существование — настолько жалки и бессмысленны, что в какой-то момент захотелось просто все бросить.
— Теперь от тебя осталась только одна польза.
Босс указал мясницким ножом на скрытую дверь.
— Немедленно на кухню.
— Босс…
Но, несмотря на всю мою жалкость, мне вдруг отчаянно захотелось жить, словно и не было мысли все бросить.
— Сделаю все, что прикажете.
— Вот и иди на кухню.
— Пожалуйста, дайте мне еще один шанс.
— А все предыдущие шансы, что я тебе давал, уже не считаются?
Бах!
Острый нож с грохотом воткнулся в стол.
— Я думал, воспитываю щенка, а оказалось, вырастил волчонка.
— Простите меня.
— Надо было просто оставить тебя сдохнуть, наказав за грехи твоих жалких родителей. Зачем я вообще подобрал тебя и дал жить…
Мои родители, которых я никогда не видел и не знал, наверняка были такими же жалкими людьми, как и я. Они ведь погибли, перейдя дорогу банде. Раз уж банды этого города одна за другой держали их сына за цепную собаку, значит, родители мои натворили что-то действительно жалкое и глупое. Я вдруг возненавидел этих людей, чьих лиц даже не видел.
— Дам тебе последний шанс.
Я молчал, пребывая в подавленном состоянии, а босс, который все это время пристально наблюдал за мной, внезапно произнес эти слова.
— Хи-хи-хи!
Только что он говорил, что настроение у него паршивое, а теперь выглядел невероятно довольным. Последний шанс. Нужно ухватиться за него, пока он снова не передумал.
— Я сделаю все, что скажете.
— Правда?
Босс зажег новую сигару и долго курил, посмеиваясь, прежде чем наконец объяснить, что именно от меня требуется.
— Есть один человек, которого ты обязан убить.
— …
— Не удивлен?
— Я предполагал, что речь пойдет об убийстве.
Последний шанс означал, что мне поручат самое трудное дело из возможных.
— Даже если узнаешь, кого именно тебе нужно убить, тоже не удивишься?
— И кто же это?
— Дорис Хант.
— …
Не понимаю. Почему я должен удивляться?
— Неужели ты совсем ничего не знаешь о семье Хант?
— Я знаю Хант-Тауэр. И знаю, что они отвратительно богаты.
— Дорис Хант — ведьма, живущая на самой вершине этой башни.
Босс вытащил из-за пояса острый нож и бросил его передо мной.
— Убей Дорис Хант вот этим.
Убить ножом — значит, смотреть человеку в глаза, когда он умирает.
— Если убьешь ее и вернешься, я приму тебя в семью. И в награду расскажу тебе твое настоящее имя и кто твои родители.
Мое имя? Я растерянно замер, пораженный столь неожиданным предложением. Босс, который с интересом наблюдал за моей реакцией, внезапно переменился в лице.
— А если не убьешь…
Взмахом ножа он указал в сторону кухни, откуда доносились приглушенные вопли.
***
Лунный свет заливал особняк и холодно сверкал на лезвии кинжала в моей руке. Я переводил взгляд с одного на другое и тяжело вздохнул.
«Не хочу этого делать».
Если не убью я, то убьют меня. А еще…
«Мое имя… мои родители…»
На самом деле, мне всегда было интересно. Нет, я убеждал себя, что незнание — благо, и все это время подавлял любопытство, но если быть честным, я всегда сходил с ума от желания узнать правду.
Говорят, любопытство сгубило кошку. Сегодня оно собиралось погубить одну старушку. Сейчас я стоял не перед Хант-Тауэр, где жила старушка, а перед уединенным загородным особняком. Проникнуть в пентхаус башни было почти невозможно из-за строгой охраны.
Но как раз в это время Дорис Хант покинула пентхаус и перебралась в свой загородный дом. Говорят, каждый год в это время у нее обостряется депрессия, и она на несколько месяцев уезжает из города на отдых.
«Депрессия? У богачей тоже бывают проблемы?»
Видимо, деньги не покупают счастья. Однако на охрану денег хватило: особняк тоже был тщательно охраняем. Впрочем, не зря же я десять лет воровал все, что только можно, и ни разу не попадался. Спустя совсем немного времени после проникновения я уже стоял возле кровати спящей старухи. Глядя на ее худое тело и седые волосы, я почувствовал горечь во рту.
«Ее и так скоро заберет смерть, зачем нужно было отправлять меня убивать ее? Да еще и так жестоко…»
Может, я и вправду жалкий трус, как говорили обо мне остальные. Другие парни делали такое уже в четырнадцать лет, а мне двадцать один, и я все никак не мог набраться смелости.
«Если не убью ее, умру сам».
Я не знал причин, по которым ее приказали убить, но убеждал себя, что она наверняка заслужила смерть. Я долго уговаривал себя и, наконец собравшись с духом, поднял кинжал. Но ударить так и не смог. Медлить с занесенным оружием было глупостью: лунный свет, хлынувший в окно, отразился от клинка и упал на лицо старухи. В этот момент Дорис Хант резко открыла глаза. Черт. Проснувшись, старушка увидела меня и произнесла:
— Рэйвен?
Опасаясь, что она закричит, я хотел зажать ей рот, но она не закричала. Вместо этого старушка назвала меня каким-то незнакомым именем.
— Рэйвен, боже мой… Ты жив. Ты все еще жив!
Она вдруг крепко обняла меня и заплакала. Это объятие не было похоже на попытку удержать преступника.
— Я же говорила им, что ты жив…
— …
Что происходит? Мне следовало либо ударить ее, либо бежать, но тело застыло, отказываясь двигаться.
— Мой внук… Дай мне посмотреть на тебя внимательней.
Она отпустила меня и взяла мое лицо в ладони. Глаза ее были полны слез, а сама она называла меня своим внуком. Я все больше сомневался в ее здравомыслии.
«Может, это не депрессия, а деменция?»
Я уже собирался оттолкнуть ее и сказать, что она обозналась, как вдруг старуха заговорила снова:
— Я боялась, что не узнаю тебя, но зря беспокоилась. Ты так похож на своего отца.
Трясущимися руками она взяла со столика рамку с фотографией и показала мне. С фотографии на меня смотрел я сам — в академической шапочке, которую я никогда не носил, и с улыбкой, которой я никогда не улыбался. Почему я здесь? Нет, почему я так похож на этого мужчину?
Пока я растерянно стоял, старуха все продолжала спрашивать:
— Рэйвен, как тебе удалось выжить? Они все это время держали тебя у себя? И теперь послали убить меня?
Слова старухи, казалось, объясняли все и одновременно еще сильнее путали меня. Но я вдруг отчетливо понял: «Это значит… что босс приказал мне убить собственную бабушку?»
Кинжал выпал из моих рук. Я резко оттолкнул старуху, пытавшуюся снова меня обнять.
— Рэйвен! Рэйвен!
И бросился прочь. Я бежал, пока отчаянные крики старухи не стихли за моей спиной.