Глава 49.0

Она глубоко обмакнула перо в чернильницу и принялась быстро писать на языке восточных пиратов.

1. Попалась щенку. Похоже, он не намерен меня сдавать. Держать ухо востро. Подготовиться к спешному отходу, если понадобится, проверив заначку в Морском банке.

Она снова макнула перо, так как чернила начали кончаться.

2. Выяснить, где искать Ника. Найти способ связаться с Морской лигой. Кто сгодится для этого дела? Бенц? Гарриет? Можно попробовать отправить письмо.

3. Разузнать о том проклятии, про которое поминала Калипсо. Одно проклятие за раз? Есть ли другие ведьмы, кроме нее?

4. Кронпринц, Калипсо, Ник. Как они связаны? Какого дьявола?

Пока она хаотично строчила, Розетта поймала себя на том, что раз за разом обводит кружком вопрос «Какого дьявола?», а ее мысли были такими же путаными, как и записи. В конце концов она бросила попытки упорядочить этот хаос и отложила перо. Заодно она оставила мысль писать письма Гарриету, первому помощнику «Тулона», или Бенцу, коку из ее любимого трактира. До нее дошло, что ни один из этих паршивых псов сроду не учился грамоте и они, скорее всего, даже читать не умеют.

Она потерла лоб — начиналась легкая головная боль. Каким бы ни был план, он мог подождать. Замужество с Монтерозой делало возвращение на Восток делом решенным, так что это был лишь вопрос времени.

Однако поимка Ника требовала предельной аккуратности: он был осторожен, как загнанный в угол барсук. Один неверный шаг — и он ускользнет из сетей, если только она не воспользуется именем Монтерозы. Она была полна решимости заставить предателя заплатить жизнью, но при этом не хотела прибегать к помощи Кадриэля или дома Монтероза.

Для Розетты это была личная вендетта, и не было причин заставлять кого-то еще рисковать головой ради ее мести. Она решила принять личность Леи, но это не значило, что она повернется спиной к прошлой жизни. Она была вполне готова принять свою судьбу хранительницы и приглядывать за затонувшими сокровищами Алой Зари.

— Ты рано встала.

Вздрогнув от голоса Кадриэля, Розетта резко вскинула голову. Она рефлекторно скомкала пергамент, на котором писала, и лишь чудом удержалась от того, чтобы не запихать его в рот.

— Чуть до смерти меня не напугал! Мог бы в следующий раз хоть как-то дать о себе знать! — выпалила она, застигнутая врасплох.

Молниеносным движением Розетта швырнула скомканный пергамент в тлеющие угли камина. Кадриэль, подобно охотничьему псу, взглядом проследил за полетом бумаги, а затем снова посмотрел на жену.

— Вообще-то, я стучал. Прости, если напугал.

— Ох, право слово, нет нужды извиняться, — пробормотала она. 

Мысль о том, что ее новоиспеченный муж стучится перед тем, как войти в собственные брачные покои, показалась ей до абсурда нелепой. Осознав всю комичность ситуации, Розетта слегка смутилась. Тем временем Кадриэль, который, судя по всему, взял на себя труд лично сходить на кухню, уверенным шагом приблизился к прикроватному столику, балансируя подносом в одной руке.

— Что это? — спросила Розетта. 

— Завтрак. Нам нужно подкрепиться перед отплытием, — объяснил он. 

— Отплытием? Вот так сразу? 

— Да. Я закончил все приготовления еще на рассвете, так что мы готовы в путь.

Кадриэль расчистил угол загроможденного стола и кое-как пристроил поднос. Тот был уставлен аппетитными гроздьями винограда, свежеиспеченным хлебом, наваристой мясной похлебкой и разнообразными сырами — все это как нельзя лучше отвечало непритязательным вкусам Розетты. Она готова была поставить свой последний дублон на то, что Кадриэль приготовил все это сам. За все время ее жизни в поместье Вальдеморов ей ни разу не доводилось отведать такой сытной, простой еды.

На нее вдруг накатил зверский голод. Она уже потянулась было к хлебу, но Кадриэль мягко перехватил ее руку. Прежде чем она успела возмутиться, он отрезал небольшой кусочек, положил на него сыр и поднес к ее губам.

— Вот, — предложил он. 

— Что? — Розетта подозрительно покосилась на него, гадая, с чего это вдруг он взялся ее опекать. Но для самого Кадриэля в этом не было ничего необычного.

— У тебя руки в чернилах, — объяснил он. 

— И какое это имеет отношение… к этому? — запнулась она. 

— Говорят, чернила вредны для здоровья. 

— И кто же это сказал?

Кадриэль тихо рассмеялся и настойчиво придвинул кусочек хлеба к самым ее губам.

— Разве это важно? 

Розетта взглянула на свои руки. Да, они были перепачканы чернилами и выглядели откровенно скверно, но в былые времена она не гнушалась есть и руками, покрытыми засохшей грязью. Мысль о том, что чернила могут всерьез навредить ее здоровью, казалась притянутой за уши. Поколебавшись мгновение между гордостью и голодом, она в конце концов открыла рот и позволила себя покормить.

Хлеб, щедро сдобренный маслом, буквально таял во рту. 

— Вкусно, — нехотя признала она.

Розетта придвинула к себе похлебку и, подув на нее, принялась уплетать за обе щеки. Насыщенный вкус мяса, раскрывавшийся с каждой ложкой, был просто восхитителен. Всякий раз, когда ей хотелось еще хлеба, достаточно было одного кивка — и Кадриэль тут же отламывал небольшие кусочки и бросал их в ее миску.

— Если захочешь добавки, только скажи.

— Больше ни кусочка не влезет, — призналась Розетта. 

Одной-единственной миски похлебки хватило, чтобы наесться до отвала, особенно если учесть, что до сих пор ее кормили лишь крошечными, птичьими порциями. И все же она не могла удержаться от того, чтобы не бросить тоскливый взгляд на виноград.

— Тогда я позову служанок, чтобы они помогли тебе переодеться, — сказал Кадриэль.

 Розетта, сонно наблюдавшая за тем, как он убирает со стола, при этих словах встрепенулась. 

— Мы уезжаем прямо сейчас? — удивленно спросила она. 

— Да. Твоя матушка — а теперь и моя теща — уже ждет внизу, — подтвердил он.

«Теща». От одного только упоминания этого слова у нее все сжалось внутри. Она застыла в неловком молчании, а Кадриэль закончил прибираться и направился к ее стулу. На его лице отражалась сложная гамма эмоций.

— Но перед этим, — начал он и запнулся, словно не знал, как продолжить, — если служанки во время переодевания не найдут на тебе никаких следов того, что мы были близки… поползут слухи.

— Ах, точно. — Розетта мгновенно уловила суть. Она небрежным движением обнажила одно плечо.

Кадриэль на миг онемел и торопливо провел ладонью по лицу. 

— Только попробуй выкинуть какой-нибудь фокус, и ты труп, — предупредила она, черпая уверенность в ноже для бумаг, лежавшем в ее кармане.

Кадриэль усмехнулся, всем своим видом показывая, что подобная мысль даже не приходила ему в голову. 

— Я бы никогда не посмел, — отозвался он.

Но хотя тон его был донельзя учтивым, взгляд выдавал мучительную жажду. Затаенное желание в его глазах казалось чуть ли не осязаемым. Он оперся на стол, где лежала ее рука, с такой силой, что на тыльной стороне ладони вздулись вены. Когда Кадриэль склонил голову, его спина напряженно выгнулась, словно натянутая тетива лука.

Их лица оказались так близко, что они почти соприкасались носами.

— Знаю, тебе противно, но прошу, потерпи, — прошептал он.

«Противно?» Она инстинктивно отшатнулась и запрокинула голову — как раз в тот миг, когда его губы осторожно скользнули по ее шее. Горячее дыхание едва ощутимо овеяло чувствительную кожу. Розетта вцепилась в подлокотники кресла. На нее обрушилась буря неведомых эмоций, и с губ сорвался невольный прерывистый вздох. Вопреки уверенности в собственном равнодушии, ощущения оказались до пугающего острыми. Легкая дрожь, обжигающее тепло, влажное прикосновение… Эта лавина странных чувств, разливавшихся вдоль позвоночника, грозила захлестнуть ее с головой.

Она крепко зажмурилась и подогнула пальцы на ногах.

Проклятье. Это какое-то безумие. Уж лучше принять обет в монастыре, чем выносить подобную пытку.

Наконец Кадриэль отстранился.

— Мы закончили? — выдавила она из себя. Голос сорвался, уподобившись хриплому лягушачьему кваканью.

В ответ губы Кадриэля растянулись в широкой, ясной улыбке, а глаза Розетты потрясенно округлились: она вдруг заметила в его руке свой нож для бумаги.

— Пожалуй, опасные игрушки я оставлю у себя, — сказал он.

Разрази тебя гром! Решил заворожить меня как морская сирена? Я настолько поддалась наваждению, что даже не заметила, как этот наглец залез в карман! Воистину, это был день величайшего позора в истории Алой Зари.

— Пора собираться, — подытожил Кадриэль с поистине дьявольской усмешкой и заботливо поправил спущенный рукав ее платья, пока Розетта сидела, не в силах пошевелиться от возмущения.

В этот самый миг дверь распахнулась, и в спальню гурьбой хлынули служанки — словно они все это время стояли под дверью, прильнув ухом к замочной скважине. В их глазах плясали искры жгучего любопытства.

***

Герцогиня Вальдемор то и дело прикладывала платочек к глазам, прерываясь на тихие, изящные всхлипы.

— О, дитя мое! — воскликнула она с театральным надрывом. — Подумать только: еще вчера ты была совсем крошкой, а сегодня уже замужем. Просто уму непостижимо!

Для герцогини, всегда кичившейся своим безупречным самообладанием, этот момент был настолько трогательным, что ради него она готова была поступиться любыми принципами. Поистине, сцена, достойная войти в анналы истории — если бы не одно «но»: из-за этих мелодраматических слез отъезд кареты затянулся на два долгих часа.

Вскоре, однако, от былой чувствительности не осталось и следа.

— Ох, и о чем я только думала? — внезапно бросила она. Вмиг опомнившись, герцогиня порывисто утерла слезы и добавила: — Если не тронетесь в путь сейчас же, то опоздаете к отплытию. Весь багаж уже на борту?