Глава 48.0

Она была ошарашена. Нет, Кадриэль не сошел с ума, полоснув себя по руке. Даже при ее скудных познаниях в аристократическом этикете смысл его поступка был предельно ясен — это была кровь «невинности», доказательство консумации брака. Жизнь в шкуре Леи и без того была удушающей, а необходимость мириться еще и с этим делала ее и вовсе невыносимой. Она бы предпочла расхлебывать свои проблемы в одиночку, но выбора у нее больше не осталось.

— Кажется, я переборщил с ножом, — произнес Кадриэль, отвечая на застывшее выражение лица Розетты. — Так это обычно и делается. Ну, в тех случаях, когда крови нет.

Розетта вспомнила, как горничные раньше шептались о долгой помолвке леди Леи с кронпринцем.

«А что, если она не сможет оставить знак чистоты в свою брачную ночь с лордом Монтерозой?»

Рождение законного наследника считалось священным долгом каждой знатной дамы, а потому телесная чистота была неотъемлемой частью ее «приданого», каким бы архаичным ни казался этот обычай. Никто не желал передавать с трудом возведенное наследие бастарду. И потому люди продолжали судить о невинности женщины и консумации брака по пятнам крови на простынях наутро после свадьбы. Этой традиции было более семисот лет. Если после первой ночи не оставалось следов, это могло послужить веским основанием для аннулирования брака. Даже в нынешние, чуть более либеральные времена, подобная процедура считалась необходимым ритуалом, особенно когда речь шла о союзе двух герцогских семей.

Розетта признавала: кровь должна быть явлена так или иначе. Но чтобы вот так… Она стиснула зубы при виде сочащейся раны на руке Кадриэля, оставленной тупым ножом для бумаги. 

— Ты совсем голову потерял? 

— Не мог же я войти в спальню с отточенным клинком, — парировал он.

Хорошее оправдание.

Кадриэль знал о болезненной чувствительности Розетты к холодному оружию — неважно, в ее ли руках оно было или направлено против нее. Он намеренно принес тупой нож, чтобы не заставлять ее нервничать.

Хотя нож в свадебных покоях в любом случае смотрится дико...

Кадриэль зажал рану и принялся накладывать повязку. 

— Дай сюда, я сама, — в конце концов она не выдержала, глядя, как он, стиснув зубы, неуклюже пытается затянуть узел.

Она перехватила его руку, притянула к себе и плотно обмотала бинтом. Рукав рубашки был закатан до предплечья, и она видела, как напряженно перекатываются мышцы всякий раз, когда ее пальцы касались его кожи.

Довольно часто Розетте не верилось, что Кадриэль на самом деле стоит перед ней. Ей казалось, что лицо у нее накрыто вуалью, отделяющей ее от реальности. Но случались моменты, когда эта завеса приподнималась, и все вокруг становилось пугающе отчетливым. И это был один из таких моментов.

Его рубашка была расстегнута, обнажая гладкую грудь, в которой пульсировала жизнь. Его торс был настолько развит, что образовывал идеальный перевернутый треугольник. Прерывистое дыхание, срывавшееся с полуоткрытых губ, заставляло воздух вокруг вибрировать. В его опущенных глазах таилась вся бездонная синева моря. Он был ослепительно красив — до такой степени, что казался неправдоподобным.

Он был прекрасен, но при этом в нем сквозила неоспоримая мужественность. Для Розетты, на чьих глазах он превращался из мальчика в мужчину, осознание его мужской привлекательности было новым и непривычным чувством. Прошло всего четыре года. То, как сильно он возмужал за время ее «отсутствия», поражало ее именно в такие секунды — особенно когда она встречалась с его спокойным, уверенным взглядом.

Забывшись, Розетта слишком сильно затянула ткань на руке, отчего Кадриэль издал тихий стон. Проклятье. Погрузившись в свои мысли, она машинально завязала бинт морским узлом. 

— Слишком туго? — спросила она. — Мог бы и сказать.

— Зачем? Мне нравится, что меня перевязала ты.

Дьявол. Он издевается? Она попыталась пропустить его слова мимо ушей, но в них прозвучало нечто настолько двусмысленное, что ее воображение тут же пустилось вскачь. Мысль о том, чтобы показать ему, что значит быть «связанным по-настоящему», была чистым безумием. Стоило этой идее пустить корни, как отделаться от нее стало невозможно. Розетта старалась казаться невозмутимой, но руки, вопреки воле, слегка дрожали.

Провозившись какое-то время, она наконец завязала узел как следует. 

— Ну вот, теперь точно все, — объявила она.

Она поспешно отстранилась от Кадриэля, чувствуя, что, останься она хоть на миг дольше в такой близости, превратится в дикого зверя, готового к прыжку. Разумеется, Кадриэль был далеко не беззащитен и вряд ли позволил бы ей творить все, что вздумается. И все же она осознала: чтобы сдержать клятву не спать с ним, потребуется куда больше выдержки, чем она предполагала.

Кадриэль, придерживая завязанный ею узел свободной рукой, тихо рассмеялся: 

— Спасибо.

Розетта прикусила губу и заставила себя принять безразличный вид. От его улыбки внутри все странно переворачивалось. 

— Больше так не делай, — предостерегла она. 

— Что именно? 

— Не смей причинять себе боль ради меня, — пробормотала она. 

— Почему?

Она фыркнула. Еще спрашивает «почему». Достойного ответа у нее не нашлось. Одно было ясно: не окажись на простынях крови, проблемы возникли бы у нее, а не у него. Она перебрала в уме несколько правдоподобных объяснений, но в итоге сдалась. 

— Это не твое дело, — отрезала она, пытаясь закончить разговор. 

— С чего бы не мое? — не отступал он. — Ты ведь моя жена.

При этих словах у нее перехватило дыхание. Довольное выражение лица Кадриэля заставило ее лишиться дара речи. К тому же само звание «жены» все еще звучало для нее чуждо и дико. Розетта прижала холодные пальцы к пылающим ушам и сморщила нос. 

— Если нужна была кровь, следовало просто порезать меня, — выпалила она.

Кадриэль вскинул на нее взгляд, полный недоверия: 

— Ты с ума сошла?

До этого момента он отвечал непринужденно, но от ее предложения его брови взлетели вверх. Ей всегда казалось, что в его глазах таится едва уловимый холод, но ощутить его на себе сейчас было пугающе непривычно. Проклятье. И зачем он так смотрит? От этого взгляда сердце невольно пропустило удар.

— Подумаешь, велика беда, — пробурчала Розетта себе под нос. Каким-то образом он расслышал ее тихое ворчание и нахмурился. Она отчаянно замахала руками, не давая ему вставить ни слова: — Все, хватит. Давай просто спать.

Она широко зевнула и повернулась к нему спиной, уткнувшись лицом в подушку. Отчасти чтобы избежать дальнейших нотаций, но еще и потому, что была на грани обморока от усталости. Нервы, весь день бывшие на пределе, требовали отдыха. И хотя ей казалось, что она уснет, едва коснувшись головой постели, сон не шел — как это часто бывает после запредельно изматывающих дней.

Вскоре она услышала движение за спиной, а затем все лампы погасли. Кровать прогнулась под его весом — он либо сел, либо лег рядом. Розетта зажмурилась и притворилась спящей, издав несколько нарочито громких сопений.

— Лея, — позвал Кадриэль не слишком тихо, словно знал, что она вовсе не спит.

Лея. Для них двоих это имя стало не более чем тонкой завесой притворства. Но если он все же продолжал ее так называть, то лишь потому, что оно служило Розетте надежной броней.

Она внутренне приготовилась к тому, что последует за этим, но Кадриэль долго молчал, и в конце концов ее напряженные плечи расслабились. Она уже начала проваливаться в забытье, когда услышала, как он шевельнулся.

— Мне невыносимо видеть, как ты страдаешь, даже если тебе кажется, что все это пустяки, — произнес он дрогнувшим голосом. — Прошу, живи долго.

Это было простое пожелание, но оно нашло в ее душе неожиданный отклик и оставило после себя щемящее тепло.

***

Она проснулась рано утром. Ей казалось, что еще не рассвело, но солнечный свет подсказывал, что с восхода прошло уже порядочно времени. Она инстинктивно потянулась к тому месту рядом с собой, где спал Кадриэль, но нащупала только вмятину на постели — тело, что лежало там, уже не оставило тепла. Она гадала, как давно он ушел. Отсутствие того единственного человека, которого она надеялась увидеть сразу после пробуждения, оставило в душе неприятный осадок.

Розетта поправила постель и наспех перевязала растрепанные волосы. Ее взгляд упал на нож для бумаги, который она вчера поспешно вытерла. Едва заметные пятна крови на нем вновь всколыхнули в памяти потрясение вчерашнего вечера. Будь нож единственным предметом на столе, это могло бы вызвать подозрения. Но разбросанные рядом пергамент, перо и конверт делали его присутствие незначительным. Даже она понимала, что эти вещи совершенно не вписывались в антураж брачных покоев.

Розетта сунула нож в карман и уселась за стол, с новой решимостью глядя на пергамент и перо.