Вечер смеха

Вечер в концлагере был тихим, только редкие шаги охранников, скрипучие звуки деревянных конструкций бараков и крики ночных птиц нарушали гнетущую тишину. Воздух был холодным, но не настолько, чтобы заставить заключенных прятаться в своих грубых, блекло-синих куртках, которые они носили в качестве униформы. Сконструированные из плотной, грубой ткани, эти куртки не согревали и не защищали, но зато они хорошо скрывали истощение их владельцев. Тонкие прямые брюки поднимались до щиколоток, а их ноги оставались босыми. Заключенные, сидящие в бараке, чувствовали это все целиком, и, несмотря на тяжесть своего положения, порой находили силу для того, чтобы смеяться, разговаривать и просто быть людьми, не теряя себя окончательно.

— Ах, да, когда я был молодым, я тоже был мастером по части магии воды! — провозгласил один из заключенных, старик по имени Ганцель. Его волосы были редкими и седыми, а глаза подводил морщинистый взгляд. В его голосе звучала нотка забавы, несмотря на утомление. Он всегда был тем, кто рассказывает истории, не важно о чем, главное — вовлечь всех в разговор.

— Ты, Ганцель, в магии воды? — усмехнулся Эдвард, сидящий рядом. Его волосы были черные, неопрятные и с седыми прядями, его лицо было искажено усталостью, а тело — иссушено голодом и тяжкими работами, но в его глазах был тот же огонек, что и прежде.

— Ну да, — засмеялся старик, поджимая губы и многозначительно оглядывая других заключенных, которые начали прислушиваться. — Это было в юности, давно до войны. Я был таким веселым парнем, я даже фонтаны строил, вы не представляете! Как высоко я их мог поднять, ах, даже сам удивлялся! Но вот однажды мне пришлось опрокинуть ведро воды на начальника, так вот, в следующий раз мне сказали, что магия воды не совсем подходила для работы с тяжёлыми грузами. Ну и пошел я, так сказать, в магию земли, а там уже больше не повезло.

В бараке раздался смех. Этот смех, как бы ни был он болезнен, но он был необходим — единственный способ не потерять себя окончательно в этой пустой и бесчеловечной жизни.

— Магия земли, говоришь? — спросил Рётаро, пытаясь сдержать улыбку. — А я вот всегда думал, что магия воды — это как раз для того, чтобы расслабиться, а не для сражений.

— Ммм... вот-вот! — продолжил Ганцель, подмигивая. — Но когда начал работать с землей, все оказалось не так просто! Как-то я взял на себя ответственность за самый большой камень в округе. Ну, знаете, вот этот вот... огромный валун, который, кажется, может упасть на весь мир. Представляете, я его тащу, а вдруг... у меня камень падает, и чуть не задавил одного юного мага! Ну и все... снова пришлось меня перевести на другой фронт. Прямо-таки на место, где только песок и море. Вот так и оказался я в концлагере. Магия песка, а её не оказалось, аха-ха!

Смех вновь наполнил барак. В глазах некоторых заключенных, казалось, зажегся свет. В этом смехе была не только боль, но и мужество, потому что смех, который они теперь отпускали, был их единственным способом противостоять этому миру.

Сидящий рядом с Рётаро Эдвард, темноволосый и всегда немного подавленный, откинул голову на спинку скамьи. Он уже давно забыл, когда последний раз искренне смеялся, но для этих людей это было необходимо. Все, что можно было сделать в этом аду, это отпустить свою душу на мгновение.

— А что у тебя за история, Эдвард? — спросил один из заключенных, высокий и худощавый человек по имени Джон. Он выглядел сильным, но его лицо выдавало годы несчастья и страха.

— Что ж, я в основном был магом по части иллюзий... — ответил Эдвард с грустной усмешкой. — В моём родном городе я мог сделать так, чтобы люди видели перед собой нечто невероятное. Они думали, что видят самую красивую женщину в мире, а на самом деле это был просто старик с горбом. А в какой-то момент, в самый ответственный момент, я случайно сгенерировал иллюзию, которая устроила настоящий хаос в казармах. Все начали драться, потому что они увидели "монстра", и тут же в меня нацелился один фельдмаршал. Хорошо, что я вовремя заметил, как исправить эту иллюзию.

Этот случай был одним из многих, которые они рассказывали друг другу. В лагере не было места для разговоров о надежде или мечтах. Здесь нужно было смеяться, чтобы выжить. Говорить о прошлом — не для того, чтобы жаловаться, а чтобы хоть на минуту забыть, где ты находишься.

— Хех, а я вот как-то в юности переборщил с магией огня, — сказал Джон. — Я хотел запалить кучу старых дров для костра, но вместо этого устроил настоящий пожар, уничтожив лес и гору неподалеку от этого места. Все говорили, что не я приручил огонь, а он меня сам. Даже мой учитель сказал, что я способен создать море пламени, но только вот его некуда было направить.

Все начали смеяться. Это было жестоко, но именно этот смех стал способом сопротивляться.

И вот, когда ночь окончательно пришла, заключенные сидели в темноте барака. Смех постепенно угасал, но в этот момент Рётаро подумал, что если бы не эти бесконечные рассказы, не этот юмор, то здесь бы не выжил никто. Они смеялись не от счастья, а от отчаяния, что было самым важным — это была борьба за сохранение своей человечности.

Внезапно раздался стук в дверь. Один из охранников, молча вошедший, взглянул на них своими холодными глазами и жестом показал, что время отдыха завершилось.

— Время работы, — буркнул он, не обращая внимания на их лица.

Заключенные начали подниматься, надевая свои синие куртки. Их смех быстро исчез, растворяясь в этой пустой ночи. Они вновь становились тенью, частью системы, но хотя бы на несколько минут они были живыми.

Рётаро посмотрел на Эдварда и Джона. Их взгляды встретились, и на мгновение Рётаро почувствовал нечто важное — не одиночество, а общность.

Может быть, это была не победа, но это было лучшее, что они могли сделать.