Тени, что шепчут в нас.
Синано. Лес близ озера Канаме.
День полнолуния.
Цукио чувствовала, как ткань реальности истончается. Воздух вибрировал, как кожа барабана перед разрывом. Над деревней навис густой пар, и птицы, казалось, не могли выбраться из неба — только кружили, теряя форму.
Аяка не выходила из комнаты второй день. Её голос менялся. Иногда — это был не её голос. Иногда — она говорила языком, которого никто не знал. Но Цукио знала. Она слышала его много лет назад.
— Всё возвращается, — прошептала она, положив ладонь на деревянную стену, — даже то, что должно было быть забыто.
Сота появился без слов. Он не звал её. Он не знал, зачем пришёл. Просто знал: ему нужно быть рядом.
— Она... — начал он.
— Разделяется, — закончила Цукио. — Скоро ты увидишь обеих. И придётся выбрать. Только помни: одна из них — иллюзия. Другая — боль.
— Ты знала?
— Всегда.
Сота сел рядом. Лес шумел, но не листьями — воспоминаниями. Они шли между деревьями, как дети, потерянные во сне.
Когда-то. Много жизней назад.
— Как тебя зовут? — спросила девушка в красном, сидя на ступенях храма.
— Я не помню, — ответил мальчик. — Но ты можешь звать меня Сотой.
Она улыбнулась. Он влюбился.
Позже он узнал: её звали Аяка. Она носила маску, чтобы сдерживать духов. Она умела петь песню, которая открывала врата между мирами.
Позже он понял: всё это ложь. Её имя не Аяка. И он — не Сота.
Позже он принёс её к алтарю. И запечатал.
Чтобы спасти деревню. Чтобы остановить расползание Пустоты.
Он держал её за руку, когда она исчезала. Она не плакала. Только шептала: "Когда ты вспомнишь, кто ты, я стану тобой."
Сейчас. Ночь. Комната, где лежит Аяка.
Цукио осторожно вошла. Аяка сидела у зеркала. Но отражение — не её.
— Ты пришла, — сказала та, что была внутри. — Последняя.
— Я — проводник, — ровно сказала Цукио. — Я не вмешиваюсь. Я наблюдаю.
— Ложь, — прошептала женщина в зеркале. — Ты знала всё с начала. Ты знала, что однажды он вернётся. И ты его любила.
Цукио не ответила. Но её пальцы сжались. На запястье — тонкая чёрная нить. Та самая, что связывала её с печатями. Та, что она когда-то привязала к его wrist, когда он ещё не знал, кем станет.
— Я ждала, — сказала женщина. — Много жизней. И снова — ты рядом. Смотри, как он дрожит. Смотри, как не может выбрать.
Цукио подошла ближе. Заглянула в глаза зеркального двойника. В её зрачках — пепел. В её лице — всё, что было украдено.
— Тогда скажи, — прошептала она, — кто ты на самом деле?
— Я — то, что вы вытеснили. Истинное имя. Истинная суть. Я — Ай.
Озеро Канаме. Глубокая ночь.
Все трое — у воды.
Сота стоял, сжав кулаки. Аяка молчала. Лицо её — спокойное. Но дыхание — чужое.
Цукио стояла между ними.
— Если ты откроешь последнюю печать, — сказала она, — Ай выйдет в мир. И ты исчезнешь.
— А если не открою?
— Ты потеряешь её. Навсегда.
Аяка шагнула вперёд. Волны озера вспыхнули — багровым.
— Ты обещал. Ты сказал, что вернёшь меня. Что освободишь.
— Я не знал, — прошептал он. — Я не знал, кого любил.
— Тогда позволь мне напомнить, — сказала она, и её кожа начала трескаться, как фарфор.
Изнутри — вырывалась Ай. Медленно. Не как враг. Как часть.
Сота подался вперёд.
— Если я скажу твоё имя… ты исчезнешь?
— Я — часть тебя. Я не исчезну. Я стану тобой.
Цукио зажмурилась.
— Делай выбор.
Сота смотрел на обеих. На Аяку — и на Ай, что смотрела изнутри. На Цукио, что молча держала своё сердце в кулаке.
И понял: он уже сделал выбор, много жизней назад.
Он шагнул в воду. До пояса. До шеи. И заговорил:
— Имя твоё — Ай.
— Но я зову тебя Аяка.
— И даже если это ложь — это ложь, которую я выбираю.
Озеро вспыхнуло. Лес взвыл. Всё вокруг дрогнуло. Ткань памяти скрутилась в узел, и в ту же секунду — развязалась.
Аяка упала на колени. Ай исчезла. Словно шепот, растаявший на стекле.
Сота вытащил её из воды. Она была холодной. Но глаза — живыми.
— Кто я? — прошептала она.
— Ты — та, кто осталась. И я останусь с тобой.
Цукио смотрела на них. Её глаза блестели. Но она не плакала. Только прошептала:
— И печать не открыта. Но и не закрыта.
Она знала: впереди — восьмая.
Та, что не имеет формы.
Та, что скрыта в них самих.
Продолжение следует…