Зов без имени.
Синано. Окрестности озера Кагэми.
Год Тэнсё. Девятый месяц.
Сота шагал сквозь туман, и каждый его шаг отдавался в теле, как удары сердца. Земля под ногами — мягкая, пружинистая, будто выдохшаяся подушка времени. Где-то рядом, за полотном серого марева, потрескивали деревья. Не от ветра — его не было. От чего-то другого. Живого.
— Ещё немного, — сказала Цукио, не оборачиваясь. Голос её прозвучал, как трещина во льду.
Она шла впереди, скользя между стволами, будто знала, куда ведёт её путь. Платье касалось травы, оставляя за собой лёгкий, почти неразличимый след — словно тень, что забыла, кому принадлежит.
Аяка шла рядом с Сотой, тише обычного. Он почувствовал, как её пальцы на миг коснулись его рукава.
— Здесь всё неправильно, — прошептала она. — Слишком тихо. Даже птицы молчат.
Сота ничего не ответил. Он тоже чувствовал это. Не просто тревогу, а будто мир стал тоньше, как бумага, на которой кто-то слишком сильно нажал кистью. Скоро она порвётся.
Они вышли к оврагу. Тот будто зевал в землю — влажный, темный, в венах корней и осыпавшейся глины. Но посреди этого беспорядка — резкий, неестественный угол. Камень. Потрескавшийся, покрытый мхом и, кажется, едва заметно пульсирующий.
Сота подошёл первым. Опустился на колени. Мох — тёплый и мокрый — прилип к ладоням. Он смахнул его, и под пальцами зашуршала резьба: круг, изломанный на краю, и знаки. Слишком старые, чтобы быть частью человеческой письменности. Они будто не писались — горели внутри камня.
Он выдохнул:
— Это... одна из печатей.
Цукио не кивнула, не подтвердила. Просто смотрела, как будто камень говорит сам за себя.
Аяка присела рядом, её дыхание касалось Соты. Он чувствовал, как в ней напряжены плечи. Она провела пальцем вдоль знака и замерла.
— Она треснула. Не сегодня. Давно. Но что-то… что-то заставило её снова дышать.
— Дышать? — Сота посмотрел на неё. — Это ты серьёзно?
— Слишком серьёзно, — прошептала она. — Назад, Сота. Пожалуйста.
Но уже было поздно.
Земля под его ногами сжалась, как мышцы. Камень хрустнул. И в следующее мгновение Сота провалился вниз — не просто упал, а словно исчез, как падает отражение в разбитом зеркале.
Он летел. Не в пустоту — в чьё-то воспоминание. Пространство неслось мимо: рваные сны, обрывки голосов, клочья музыки, которую он не знал, но почему-то помнил. Всё это сжалось в одно слово: забвение.
Он очнулся стоя. Воздух был густым и тёплым, пах железом и ладаном. Под ногами — плиты, гладкие и влажные, будто лизанные языками подземных ветров. Сверху капала вода, звеня, как колокольчики.
Перед ним — круглый зал, выдолбленный в теле горы. В центре — фигура. Высокая, закутанная в серое, будто в саван. Лицо скрыто, но внутри что-то дрогнуло.
— Сота, — сказал голос. — Тебе не избежать себя.
— Кто ты?
— Ты. Но забытый.
Сота хотел шагнуть назад, но ноги не слушались. Он чувствовал — в груди что-то оживает. Похожее на страх, но древнее. Оно не было его — и было. Всё сразу.
На полу — маска. Белая. Лаковая. Угол треснут. От глаз — вниз, как слёзы — черные потёки. Он опустился. Рука дрожала.
Надень её.
Голос звучал не снаружи. Внутри. Из груди, из костей, из воспоминания, которое он никогда не переживал.
Он коснулся маски.
Крик.
Он вырвался из чёрной дыры с таким рывком, что ударился плечом о камень. Дышал судорожно, будто только что вынырнул из-под воды. Лицо мокрое. Но не от воды — от пота. Или… от слёз?
— Сота! — Аяка держала его за руки. — Ты исчез! Ты был там! На миг — ты стал пустым местом. Как будто тебя вырезали из ткани мира.
Цукио стояла чуть дальше. Лицо бледное, губы тонкие. Но в глазах — не страх. Что-то другое. Узнавание?
— Ты касался её? — спросила она.
Сота кивнул.
— Она… показала мне… меня.
— Не всё сразу, — тихо произнесла Цукио. — Печати не прощают нетерпеливых. Ты — ключ. Но слишком рано, и ты станешь дверью. Для них.
Он не понял, кого она имеет в виду. Но в глубине груди уже что-то тянулось вверх, как пар от трещины в льду. И он знал: что бы он ни сделал — печати уже пробудились.
Из оврага раздался глухой гул. Под землёй кто-то дышал. Не зверь, не человек. Что-то… древнее.
— Надо уходить, — сказал Сота, поднимаясь. — Но не от этого. А к остальным. Их больше, да?
Цукио кивнула.
— Семь. Печати. И семь теней. И каждая помнит тебя лучше, чем ты сам.
Аяка взяла его за руку.
— Мы рядом. Что бы ни проснулось в тебе — мы пройдём с тобой. До конца.
Он посмотрел на неё. Впервые — по-настоящему. И впервые — испугался не за себя.
А в глубине озера, за камышами и отражениями, открылся глаз.
Продолжение следует...