Коридоры, где исчезает имя.
Синано. Гора Цукумори.
День до полнолуния.
Сота шёл один.
Цукио не спорила — только посмотрела на него так, будто знала, что он всё равно не вернётся прежним. Аяка не сказала ничего. Лишь сжала его руку, чуть дольше обычного, и отпустила. Он чувствовал: между ними появилось что-то невидимое. Как царапина, что медленно разрастается под кожей.
Небо серело. Влажный воздух впитывался в одежду. Монастырь стоял в трёх лигах вверх по тропе — в скалах, обросших мхом. Его стены почти разрушились, крыша исчезла, как будто её съел туман. Только вход, выдолбленный в скале, остался прежним: арка с надписью, которую не прочесть, если не помнить её.
А Сота помнил. "То, что ты забыл, здесь помнит всё."
Он вошёл. Внутри было темно. Но не тьма — пустота. Пространство словно дышало.
Он проходил через коридоры. Узкие, выточенные в камне. Повсюду — знаки. На стенах, на потолке, на полу. Символы, как из снов: переплетённые круги, глаза без зрачков, фигуры без лиц. Они не светились, но Сота знал, какие из них — живые.
Чем глубже он заходил, тем больше становилось эхо. Шаги не возвращались. Вскоре он перестал слышать даже своё дыхание.
И вдруг — комната. Широкая, круглая. В центре — платформа. На ней — маска.
Белая. Похожая на ту, что он уже видел во сне. Только эта — с вырезанным ртом, зашитым красной нитью.
Он приблизился. И сзади — голос:
— Снова ты.
Он обернулся. Перед ним стоял человек. Или тень. Или он сам, но с иным лицом. Лицо это — гладкое, чужое, без морщин и без выражения.
— Кто ты?
— Тот, кто остался, когда ты ушёл. Тот, кого ты вытеснил, чтобы стать собой.
— Я не понимаю…
— Понимаешь. Просто не хочешь. Ты запечатал меня здесь, когда выбрал её. Когда отказался от памяти ради человечности. Но теперь ты возвращаешься. И я жду.
Сота сделал шаг назад. Пол под ним дрогнул. Комната начала медленно вращаться. Стены шевелились. Камень под пальцами был не камнем — плотью. Он держался за него, а он — за него в ответ.
— Где третья печать? — выдохнул он.
— Ты стоишь на ней.
Сота опустил взгляд. Символ, что был в круге под ногами, начинал светиться. Красным. Бьющим, как пульс.
— Чтобы пройти, — сказал голос, — ты должен сказать своё имя.
— Я… Сота.
— Нет. Твоё настоящее имя. То, которое ты вычеркнул.
Сота замер.
Его рот приоткрылся. В голове — шум. В груди — дрожь. Язык сам формировал звук, но сознание отказывалось принимать его.
— Ты можешь вспомнить, — шептал голос. — Но цена — Аяка.
— Что?
— Она — тоже печать. Ты любишь её. А значит — она будет жертвой.
Сота сжал кулаки.
— Нет.
— Ты уже выбирал. И снова выберешь. Только теперь — ты помнишь.
В этот миг он закричал. Не голосом — душой. И комната взорвалась светом. Он упал на колени. Маска перед ним треснула. И изнутри — как будто изнутри него самого — вырвался крик:
— Ты забыл меня!
В это же время. Деревня Уцумия.
Аяка проснулась от звука.
Шёпот. За стенами. Под полом. В подушке. В зеркале.
Она вышла. Цукио сидела на крыльце. Не шевелилась. Лицо было бледным.
— Что происходит?
— Пространство ломается, — сказала она. — Память просачивается наружу. Это деревня не та, что была. И ты — уже не та.
Аяка чувствовала это. Вокруг — дома, но каждый смотрел на неё, как существо. Лица людей — смазаны. Их движения — неестественные. Как будто куклы, которых дёргает память, не зная, как было на самом деле.
— Я знаю это место, — вдруг прошептала Аяка. — Я была здесь раньше. Монахини. Келия. Я молилась. Я… кого-то ждала.
Цукио медленно повернулась.
— Ты ждала Соту.
— Я… любила его?
— Нет. Ты была той, кого он принёс в жертву.
Тишина повисла, как острый лёд.
— Ты… лжёшь.
— Или говорю то, что ты боишься услышать. Скажи честно — ты ведь не знаешь, кто ты. А имя, которое тебе дали — чужое. Оно придумано.
Аяка почувствовала, как внутри неё что-то крошится. Как будто ей вставили память, но забыли душу.
Она схватилась за грудь.
— Мне больно…
— Это возвращается. Твоя истинная форма.
Из дома, откуда они вышли, послышался плач. Женский. Но там никого не было. Только зеркало.
И в зеркале — не Аяка.
Другая. Та, кого запечатали. Та, кого он предал.
И она — улыбалась.
Сота вышел из монастыря ближе к рассвету.
Небо было чёрным. Земля — зыбкой. Он чувствовал, что он не один.
За спиной — тень. Не враг. Не друг. Просто — он сам, но отзеркаленный. То, что нельзя впустить, но и нельзя оставить.
Он знал: он пробудил третью печать. Впереди — четвёртая. А за ней — ворота.
Но страшнее было не это.
Страшнее — что он вспомнил имя.
И оно — не было Сота.
Продолжение следует...