Другая сторона ветра.

Тишина в трактире сгущалась, как дым. Казалось, даже пламя в лампе стало гореть медленнее, прислушиваясь. За окнами — ночь, мокрая, липкая, как чёрное масло. Где-то вдалеке глухо ухнул филин. Где-то ближе — скрипнула старая ветка. Но внутри — только дыхание. Три вдоха. Три человека. Если Аяку можно было так называть.

Цукио сидела у стены, спиной к пустой нише, где раньше хранились амфоры с рисовым вином. Теперь там — только плесень и воспоминания. Рядом, на столе, стояла клетка. Туман в ней свернулся в спираль, словно готовился снова родиться. Он подрагивал, будто ловил запахи, которых не существовало.

Сота сидел ближе к очагу. Он не помнил, как оказался на полу — только то, что ноги дрожали. Руки были в саже и сакэ. А глаза... они видели. Больше, чем должны были.

— Она... не полная? — переспросил он.

— Нет, — ответила Аяка. Голос её, как тонкий металл: ни холодный, ни тёплый. Просто вечный. — То, что пробудилось, — лишь её часть. Тень. Пустота в форме памяти.

Сота не сразу понял, что его трясёт. Только когда чашка с водой выпала из рук, он услышал стук фарфора об пол и осознал: не холод. Это что-то глубже. Бессознательный ужас, скрытый между слоями привычной жизни.

— И вы хотите, чтобы я...

— Чтобы ты вспомнил, — сказала Цукио. — Или хотя бы задал нужный вопрос.

Он посмотрел на неё. Свет от лампы ложился ей на щёку, и казалось, её лицо вырезано из лунного камня. Без эмоций. Без времени. Только воля.

— Мне снился сон. Озеро. Женщина в воде. Я стою на берегу и не могу двинуться. Голос зовёт меня по имени. Но это не моё имя. Не Сота. Другое. Я... не помню его, но оно во мне.

Цукио кивнула, не удивляясь. Она как будто ожидала этих слов.

— Так бывает. Те, кто помнит сквозь сон, могут вернуть больше, чем те, кто никогда не спал.

Аяка слегка наклонила голову.

— Твоя память не утеряна. Она... запечатана. Возможно, той же рукой, что и храм. Возможно — тобой.

Сота рассмеялся. Глухо, нервно, как человек, который только что понял, что дверь, через которую он вошёл, исчезла.

— И как мне... вскрыть её? Просто постучать?

— Нет. Надо показать, что ты ещё способен бояться. И идти дальше.

Он резко поднялся. Поскользнулся, опёрся на стол. Лицо его побелело, но голос стал твёрже:

— Ладно. Покажите. Я не убегу.

Цукио кивнула. Она встала, подошла к клетке. В её ладони появился амулет — серебряный, в виде раскрытого лотоса. Он не отражал свет, но казался живым, как будто пульсировал.

— Этот туман — не просто остаток. Он был рядом, когда сорвалась Печать. Он слышал. Он запомнил. Мы можем вытянуть часть.

Аяка не двигалась, но взгляд её был направлен в самую суть клетки. Лампа дрогнула. Тень от клетки вытянулась к потолку, как рвущаяся вверх нить.

Цукио провела амулетом над клеткой, и туман начал подниматься.

И голос — не один, а множество. Сотни, тысячи, как если бы кто-то сорвал крышку с древнего колодца памяти:

...пыль на камнях... кровь на алтаре... ...имя, забытое, но живое... ...отражение без отражённого... ...кто ты, если не ты?.. ...вопрос, заданный однажды, требует ответа даже спустя века...

Сота сжал голову руками. Но голоса были внутри. В костях. В позвоночнике. Они отзывались вибрацией в зубах, в ногтях, в сердце.

Вдруг в темноте что-то сверкнуло. На мгновение ему показалось, что он увидел собственное лицо — в другом времени, другом обличье. Лицо в зеркале. Но в зеркале не было его отражения. Только та женщина. Смотрящая. Ждущая.

— Довольно, — тихо сказала Аяка. И туман снова опал.

Цукио сжала амулет.

— Он был там. Он слышал. Его душа знает путь.

Сота выдохнул, опустившись обратно на пол. Его дыхание сбилось, и изо рта вырывался пар, будто он стоял в морозе.

— Я не герой, — сказал он, глядя в потолок. — Я разливаю сакэ и кормлю пьяниц. Почему вы выбрали меня?

— Не мы, — произнесла Аяка. — Озеро. Храм. Слово. Всё, что было до тебя. Оно выбрало. Потому что ты уже был там, Сота. Под другим именем. И не раз.

Цукио подошла ближе. Опустилась на корточки, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде была печаль. Почти материнская. Или... сестринская?

— Безумие — это думать, что трактир стоит сам по себе. Что жизнь идёт по прямой. Всё связано. Печать не сдерживает зло. Она сдерживает знание. А оно опасней.

Сота вдруг понял: если он сейчас отвернётся, забудет, снова станет обычным трактирщиком — это будет хуже смерти. Потому что он уже слышал зов. И его нельзя не слышать дважды.

Он поднялся.

— Я хочу знать. Хоть и боюсь.

— Тогда иди с нами, — сказала Цукио.

— Куда?

— Туда, где началось. К зеркалу. К тому, что ты однажды пообещал не вспоминать.

И в этот момент дверь сама по себе приоткрылась. Ни ветра. Ни звука. Только тень на пороге — высокая, неподвижная. Запах — мох, мокрый камень, благовония.

— Она рядом, — прошептала Аяка. — И она помнит тебя. Лучше, чем ты себя.

Сота почувствовал, как по спине пробежал холод. Он не был уверен, что ноги понесут его. Но шагнул. Один. Второй. И следом за женщинами — в ночь.