Те, кто спит в корнях.
Синано. Ущелье Мидзукагэ.
Три дня до полнолуния.
Дождь не прекращался с ночи.
Он не лил — он сочился, как кровь из раны. Сквозь мох, сквозь одежду, сквозь пальцы. Он впивался в землю, и земля принимала его, как принимает всё, что возвращается.
Сота стоял у края ущелья, глядя вниз. Мгла лежала в ложбине, как пролитое молоко. Из неё торчали стволы деревьев, чёрные, будто обугленные. По склону, полускрытый в зарослях, тянулся древний каменный путь — тропа монахов, давно забытая.
— Ты точно уверен? — спросила Аяка, натягивая капюшон. Капли сбегали по её щекам, будто слёзы, которым не дали значения.
— Нет, — честно ответил Сота. — Но там что-то есть. Я… слышу это.
Цукио стояла чуть в стороне, под сосной, держась так, будто вросла в ствол.
— Сны были у обоих? — тихо спросила она.
Они кивнули.
— Один и тот же символ, — сказал Сота. — Круг, в который вплетается спираль. И голос. Не как прежде. Не зовущий. Пугающий.
— Он не звал, — добавила Аяка. — Он… предупреждал. Как будто знал, что мы уже ступили не туда.
Цукио помолчала, глядя в ущелье. Потом сказала:
— Значит, время пришло. Вторая печать спит в корнях дерева-стража. Но спит не она одна.
Они спускались молча.
Влажная глина срывалась под ногами. Ловко, словно привычно, Цукио шагала первой, не оглядываясь. Она будто не шла — плыла по тропе, как призрак, который знает каждый поворот.
Сота ощущал, как в груди бьётся что-то чужое. Не его сердце. Его сердце билось ровно. Но другое — дрожало, как звук в глиняном барабане.
Аяка шла ближе, чем обычно. И когда они проходили под поваленным деревом, её плечо коснулось его, и он услышал, как она тихо, почти беззвучно, прошептала:
— Мне страшно.
Он сжал её ладонь. И не стал говорить, что ему тоже. Потому что страх был не внешним. Он не от тьмы, не от глубины. Он — изнутри. Как будто в нём самом было что-то, что боялось пробуждения больше, чем смерти.
Они вышли к ровной площадке. Между двух скал, окружённая плакучими деревьями, она выглядела как забытый алтарь. В центре — дерево. Древнее, исполинское, с толстыми, как змеи, корнями, что уходили в землю, обвивая камни и землю, будто держали что-то, что не должно было двигаться.
Сота почувствовал — здесь пахло металлом. Не свежей кровью. Старой. Как в храме, где кто-то забыл чашу с жертвой.
— Здесь, — сказала Цукио. — Под корнями.
— Ты знала об этом?
— Мне показывали. Много лет назад. Когда я была ещё ребенком. Один из хранителей взял меня сюда и сказал: запомни форму ветвей, цвет листьев, и пульс земли здесь. Когда время придёт — ты вернёшься.
Сота подошёл ближе. Пальцы — сами — потянулись к стволу. Кора была шершавой, покрытой тонкими линиями, как татуировка времени.
И тут он почувствовал удар. Не физический. Внутренний.
Он закрыл глаза — и увидел.
Визг. Кричит женщина — не Аяка. Не Цукио. Другая. Давно умершая.
На алтаре — печать. Вокруг — шесть человек в чёрных капюшонах. Они держат друг друга за руки. Один из них — он. Лицо другое, но внутри — он сам.
Они поют. Слова — чужие, но губы помнят.
Женщина смотрит на него. В её глазах — столько боли, сколько не вместит целый мир.
И она говорит:
— Когда ты придёшь снова, я буду спать в корнях. Но ты меня разбудишь. Даже если не захочешь.
Он отшатнулся. Рука дрожала.
Аяка поддержала его, но её глаза… она тоже что-то увидела.
— Мы... видели одно и то же? — прошептала она.
Цукио, не приближаясь, наблюдала за ними. И наконец сказала:
— Это воспоминание. Одно из тех, что вырваны из тебя. Ты запечатал их. Но не уничтожил.
— Кто она? — спросил Сота.
— Та, кого ты предал. И та, кто теперь идёт за тобой.
Ветер взвыл. Ветки дерева-стража закачались. Между корней — вспыхнул свет. Мутный, как свет фонаря в густом тумане.
Из земли выступил камень — печать.
Но на ней уже были трещины.
— Кто-то пытался её сломать, — сказал Сота.
— Или она сама начала просыпаться, — добавила Аяка. — Как в тебе.
Цукио опустилась перед камнем на колени. Коснулась пальцами знака.
— Мы должны укрепить её. До полнолуния. Потом — поздно. Если три печати сорвутся — четвёртая рухнет сама. И тогда откроется путь.
— Путь для кого? — спросил Сота.
Цукио посмотрела на него, впервые по-настоящему. В её взгляде не было злости. Только горечь и… решимость.
— Для тех, кто жил до людей. Для тех, кто спит в корнях. Мы — не первые. Мы — те, кто пришёл после.
Когда ритуал начался, лес замер. Даже дождь, казалось, перестал падать.
Цукио доставала амулеты, разливала порошок из сушёной сакуры, распевала слова на забытом языке. Аяка держала свечу. Её пламя не колебалось, будто само знало, что делает.
Сота стоял в круге, на печати. Он чувствовал, как что-то внутри него вибрирует в такт словам Цукио. Как будто печать была не под ногами — в нём самом.
Когда ритуал закончился, свет погас. Камень снова ушёл в землю.
— Это отсрочка, — сказала Цукио. — Не решение.
— И что дальше?
Она посмотрела на небо. Сквозь облака проглядывала луна — ещё не полная, но уже похожая на расколотый череп.
— Осталось пять. И с каждой — ты будешь помнить больше.
Сота молчал. Потому что уже знал, что в следующем сне он не просто вспомнит. Он встретит её. Ту, чьё имя стер. И ту, кто никогда не простил.
А где-то далеко, у другого края леса, под камнями и ржавыми колоколами, кто-то поднял голову. И услышал, что печать дышит.
Продолжение следует...