Имя, которое нельзя вернуть.
Полнолуние приближалось. Оно не светило — оно давило, как воронёный камень, подвешенный над головой.
Сота снова не спал. Лежал в комнате, что дала им хозяйка в деревне Уцумия, у подножия горы. Комната была простая — соломенный мат, тёмные сдвижные стены, запах старого дерева и мокрой сажи. За перегородкой дышала Аяка. Спокойно. Даже немного слишком.
Он приоткрыл окно. Снаружи — глухо. Дождь, который лил всё утро, наконец утих. Но улицы были пусты. Ни детей. Ни собак. Ни даже глухого постукивания обуви по доскам крыльца. Как будто вся деревня вымерла, но свечи всё ещё горели.
Он вышел. Прошёл по деревянному коридору, минуя раздвижную дверь. Половицы под ним не скрипели. Что странно — раньше скрипели. Он остановился у выхода и обулся.
Лес шумел слабо. Но этот шум был не листьев. Он шёл снизу, из корней. Как будто земля шептала, но не ему. Себе. Впредь. Вспять.
У ручья он увидел Цукио. Она сидела на плоском камне, по-детски поджав ноги, и что-то держала в руках.
— Ты тоже не спишь? — тихо спросил он.
Она не обернулась.
— Я не сплю уже девять лет.
Сота сел рядом. К воде. Ручей тихо плыл под корягами, не отражая лица. Он посмотрел в воду и не увидел себя. Ни тени. Ни блика.
— Мне приснился город. Не как наш. Каменные дома, дым, люди в одежде, которой я не узнаю… Я стоял на мосту. Под ним — чёрная река, не из воды. Из голосов. Они шли снизу, лились, как пепел. И в них было моё имя. Но другое.
Цукио повернулась.
— Ты начал вспоминать. Но не как человек. Как ключ. Печати сшивают миры. Они хранят границу. Если ты вспомнишь слишком много — ты станешь дверью. А не тем, кто её открывает.
— А если я уже стал?
— Тогда всё начнётся заново.
Они вернулись к дому под утро. Аяка уже проснулась. Она сидела у стены, обняв колени, и смотрела в пол, как будто пыталась запомнить трещину в доске.
— С тобой всё хорошо? — Сота присел рядом.
Она молча протянула ему кусок ткани.
— Нашла это на своей подушке.
Сота взял. На ткани, вырезанной из чужого платья, была вышита чёрной нитью фраза: "Ты уже забыл, но я — нет."
— Кто это сделал? — Сота чувствовал, как внутри холод расползается по позвоночнику.
— Я никого не слышала. Не чувствовала. Только проснулась — и это лежало рядом. Как будто оно всегда там было.
Цукио подошла, взглянула — и замерла.
— Узнаю шов. Это монастырская вышивка. Старого образца. С таким швом клеймили тех, кого считали одержимыми. Или тех, кто нарушил печать.
Вечером они пошли в храм, стоящий на краю деревни. Маленький, покосившийся, будто старик, который давно хочет умереть, но обязан стоять. За входом — клумба с колокольчиками. Все — чёрные. Ни одного белого. Это было плохим знаком.
Жрец их встретил с поникшими глазами. Он был слеп. Но знал, кто они.
— Ты пришёл, — сказал он, указывая на Соту. — Опять.
— Мы встречались?
— Нет. Но моя бабка рассказывала, как один мужчина уже приходил сто лет назад. С теми же глазами. С той же тенью за плечом.
— Что он сделал?
— Он пообещал не возвращаться.
Ночью началось.
Сота услышал, как кто-то зовёт. Не вслух. Внутри. Это был голос женщины — не грубый, не добрый. Усталый. Будто она слишком долго ждала.
Он поднялся. В комнате было темно. Аяка спала, но странно — будто не дышала. Лицо её было безмятежно, но словно написано кистью на холсте, а не живое.
Он вышел. В доме — никого. В деревне — тени. Они не двигались. Просто стояли. Одинокие. Силуэты без лиц. Он прошёл мимо — и они не пошли за ним. Потому что знали: он сам идёт туда, куда нельзя.
На опушке он её увидел.
Женщина в чёрном кимоно стояла под ивой. Лицо — не видно. Но волосы — знакомые. Голос — сны оживают.
— Ты помнишь меня? — спросила она.
Сота застыл.
— Я... почти.
— Ты сказал, что вернёшься. Ты обещал.
— Я не знаю, кто ты.
Она подняла голову. Глаза — без зрачков. Лицо бледное, как пепел. Шрам через шею.
— А я помню. И это — страшнее, чем забыть.
— Кто ты?
Она сделала шаг вперёд. Воздух дрогнул, как при землетрясении.
— Я — та, кого ты назвал второй. Та, чьё имя ты стёр ради печати. Ты был влюблён в неё. А меня… запечатал.
Сота шагнул назад. Но земля будто держала.
— Я не хотел…
— Но сделал.
Она подошла. Тянулась рукой к его лицу.
— Когда откроется третья печать — ты вспомнишь, как я умирала. Как просила пощады. Как ты молчал.
— Я не такой.
— Ты был.
Он проснулся в своей постели, будто выпрыгнул из озера. Всё было мокрым. В ушах звенело. Аяка сидела рядом.
— С тобой всё в порядке?
Он смотрел на неё — и не видел. Он всё ещё там. Под ивой. Перед ней.
Он встал. Пошёл в угол, взял свою одежду. Руки дрожали.
— Я должен её найти, — сказал он. — До третьей печати. Прежде чем она найдёт меня.
Аяка смотрела в пол.
— Сота... Я тоже начала вспоминать. Не сны. А чувства. Как будто я… тоже была там. В другом времени. И в том круге. Но я была не рядом. Я была внутри круга.
Он посмотрел на неё. И ничего не сказал.
Потому что впервые с начала пути, он почувствовал — Аяка лжёт.
Продолжение следует...