Глава 7.0
Больница стояла посреди бездушной улицы. Под «бездушной» я имею в виду — нелюдимой. Бывают такие улицы: отрезанные от жизни, забытые, будто их и не было вовсе. Они не впитывают ни радости, ни печали — просто не умеют.
Здание делилось на два крыла и центральную часть с входом. Вход был длинным, но не длиннее коридоров — те тянулись по всему зданию, сплетаясь в бесконечный лабиринт.
Обычно здесь лежали пожилые. Молодёжь и дети попадались редко. Старики доживали свой век в этих стенах, будто больница стала им вторым домом. Они действительно любили её. Весной и летом окна открывали, чтобы впустить свежий воздух, а зимой включали отопление. Всё шло своим чередом. Отрезанная от остального мира, больница будто создала собственное измерение — в пределах палат и корпусов.
Она жила своей жизнью, как живое существо. Построенная давно, она тоже доживала свой век, хоть и сохранялась удивительно хорошо — даже слишком. Первый корпус был трёхэтажным, с палатами, похожими на норки. На первом этаже располагалась столовая, хотя и там нашлось место для нескольких палат. Комнаты были в основном многоместные, но встречались и одиночные. Всё — как у обычных людей.
Второй корпус — он же второе крыло — отдали под врачебные кабинеты. Этажей там было всего два. Кабинетов — немного, но достаточно.
Мир больницы был обособлен. Люди в халатах, люди без халатов — всё перемешивалось в рутине. Один ушёл — другой пришёл. Запах лекарств вечно витал в воздухе, навевая тоску и странную ностальгию — по детству, по расплывчатым воспоминаниям, давно забытым.
Внутри всё было как в любой больнице: старые скамейки в коридорах, покрытые временем; койки — не новые, но ещё крепкие; деревянные двери, покрашенные в белый, с табличками и номерами. Стены последний раз перекрашивали три года назад — бело-голубой тон, в некоторых местах проглядывал прежний цвет, нарушая общую картину. Но всё равно стены будто идеально подходили к этому месту.
Из нового — только занавески и зеркала. Чистые, молочно-белые, без единого пятна.
С самого детства сюда приходила одна девочка. Бледная, с чуть прихрамывающей левой ногой — сразу было видно: что-то не так. Врачи и медсёстры знали её в лицо. Она притягивала людей — не внешностью, не словами, а чем-то простым, человеческим. Скромным, но тёплым характером. Как некоторых тянет к дождю — тихому, меланхоличному, — так её хотелось видеть рядом.
Она болела с рождения, и визитов в больницу у неё было больше, чем можно сосчитать. Но она не ненавидела это место. Даже наоборот — любила его. Бабушки-лежачие дарили ей мелочи, а она в ответ помогала: включала телевизор, ставила чай, приносила вещи. Её любили, как родную.
Но большую часть времени она всё же проводила в одиночестве. Любила тишину, любила, когда её не трогают. Тогда она выходила на улицу и бродила по городу. Родители навещали редко и никогда не оставались дольше часа.