Объект Желания №2: Звезда по имени Такуми Кенда

Звук брошенной полупустой банки в металлический мусорный бак прозвучал в опустевшем коридоре как выстрел. Удовлетворяюще громкий, резкий, окончательный. Аки не оглянулась. Она уже шагала прочь от ревущего зала, от блеска медалей, от ослепительной, пустой улыбки Такуми Кенды. Его слова – «Ты надежный, Морино. На тебя всегда можно положиться» – звенели в ушах, смешиваясь с визгом фанаток. Не комплимент девушке. Оценка функциональности. Как похвала хорошо отлаженному станку или послушной собаке.

Адреналин от починки табло, вспышка гордости за свою работу – все это растворилось, оставив послевкусие приторного спортивного напитка и горечь. Она машинально вытерла ладонь о джинсы, словно стирая невидимое пятно от его дружеского, крепкого хлопка по плечу. «Та, что с инструментами». Ярлык. Клеймо. И самое обидное – он даже не пытался быть злым. Он просто... не видел дальше. Не видел ее.

В памяти всплыл момент, когда она подняла голову после пайки, поймав его взгляд. В его темных глазах – не восхищение, не удивление, даже не банальная благодарность. Было легкое, быстро рассеявшееся недоумение, как будто он увидел, что кофемашина в углу зала вдруг сама починилась. Удобно. И можно забыть.

Она свернула в пустой боковой коридор, ведущий к выходу во двор. Шум зала приглушился, сменившись гулким эхом ее собственных шагов по линолеуму. Здесь пахло пылью и старыми шкафами. Аки остановилась, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. За ним клубился серый предвечерний туман. Куда идти? Домой? В мастерскую?

В мастерскую. Мысль пришла сама собой, твердая и ясная. Туда, где пахло маслом и металлом, где царил понятный ей хаос деталей и инструментов. Где ее руки знали, что делать. Где ее сила не была предметом недоумения или поводом для дружеского похлопывания. Где... возможно, ждал Юма.

Образ Юмы всплыл неожиданно ярко. Не его растерянность на футбольном поле или страх перед молотком. А его сосредоточенное лицо, когда он аккуратно вытирал масло с подшипника в ее мастерской. Его тихий, но твердый голос, когда он объяснял ей про цветотип «Зима» или силуэт. Его искреннее, почти детское восхищение, когда она впервые приготовила съедобный кекс. Его слова: «Ты выглядишь мощно. Как воительница. Очень» – когда она стояла перед ним в том зеленом платье, чувствуя себя нелепой.

Он видел. Видел не только ключ в ее руке. Видел ее. Странную, неуклюжую, слишком сильную для «девчачьих штучек» и слишком девчонку для «пацанского» мира. И ему не было все равно. Он не ставил ярлыков. Он просто... был рядом. Вместе с ней барахтался в луже их абсурдного Контракта.

Внезапное чувство тепла разлилось по груди, согревая холодный комок обиды, оставленный Такуми. Это была не та жгучая, ослепляющая страсть, которую она испытывала, глядя на звезду баскетбола. Это было что-то другое. Глубже. Тверже. Как фундамент. Как надежная опора в стене. И в этом была какая-то нелепая, горьковатая, но настоящая надежда.

Аки оттолкнулась от окна. Решение созрело мгновенно. Она резко развернулась и почти побежала по коридору, мимо пустых классов, к дальнему выходу во двор. Ей нужно было в мастерскую. Сейчас. Чтобы погрузить руки в знакомую работу. Чтобы стук молотка по металлу заглушил эхо визга фанаток и пустых слов. Чтобы, возможно, найти там того, кто смотрел на нее не как на функциональный инструмент, а как на человека. На Аки.

Она выскочила во двор. Холодный влажный воздух ударил в лицо, смывая остатки спортивного порошка и горечи. Аки вдохнула полной грудью, направляясь к знакомой, полускрытой зарослями двери своей мастерской. Шаги ее были быстрыми, уверенными. Как будто с каждым шагом она сбрасывала невидимую тяжесть ожиданий, которые никогда не могла оправдать.

Дверь мастерской была приоткрыта. Из щели лился тусклый свет и доносился... тихий перебор струн? Аки нахмурилась, замирая на пороге. Она осторожно толкнула дверь.

Внутри, на ее старом вращающемся стуле, сидел Рику Танака. Он откинулся назад, балансируя на двух ножках стула, и негромко наигрывал что-то меланхоличное на акустической гитаре, которую Аки никогда раньше не видела. На верстаке рядом валялись обрывки проводов и пачка ее любимых крекеров.

-- Тихо, зверь, -- лениво бросил Рику, не прерывая игры и не глядя на нее. -- Мешаешь творческому процессу. Или вдохновляешь. Сложно сказать.

-- Что ты здесь делаешь, Танака? – спросила Аки, входя и скидывая куртку на ближайший ящик. – И где Юма? – Она невольно огляделась, ища знакомую аккуратную фигуру.

Рику закончил мелодию ленивым аккордом и поставил гитару прислонив к верстаку.

-- Каджита? Ушел. Говорил, что-то про тесто и необходимость «эксперимента в контролируемых условиях». Выглядел... озабоченным. – Рику взял крекер и отломил кусочек. – А я... ждал тебя. Знал, что после такого «триумфа» тебе понадобится убежище. Или наоборот, желание что-нибудь сломать. – Он кивнул на гитару. – Предлагал музыкальную терапию. Или молоток. На выбор.

Аки фыркнула, но подошла к верстаку, машинально начиная сортировать рассыпанные крекеры по размеру.

-- Триумф? – едко повторила она. – Если ты про табло, то да, починила. Получила свою банку «энерджайзера» и похлопывание по плечу. Как верному псу. – Голос ее дрогнул, выдавая обиду, которую она так хотела скрыть.

Рику наблюдал за ней, его обычно сонные глаза стали чуть острее.

-- А чего ты хотела, Морино? – спросил он беззлобно, но прямо. – Букет роз и приглашение на ужин при свечах? От Кенды? Серьезно? – Он хмыкнул. – Он звезда. Его мир – это площадка, зрители, победы. И девушки, которые вписываются в этот глянцевый фасад. Ты... – он жестом очертил ее фигуру, мастерскую, – ты в этот мир не вписываешься. Ты из другого измерения. Где ценятся не улыбки, а результат. Не платья, а надежность. – Он отломил еще кусок крекера. – Он не злой. Он просто другой. Как инопланетянин, который не понимает земных обычаев. И твоя функциональность – это единственный понятный ему в тебе язык.

Аки сжала крекер в руке, крошки посыпались на верстак.

-- Значит, я и есть «надежный инструмент»? – пробормотала она. – Удобный и забытый, пока снова не понадобится?

-- Нет, – Рику покачал головой. – Ты – Аки Морино. Которая может починить табло голыми руками посреди матча. Которая не боится испачкаться. Которая знает толк в моторах и может поставить на место любого хама. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Это не «инструмент». Это сила. Редкая и настоящая. Просто Кенда... он не умеет это ценить. Он ценит то, что понятно его миру. Его потеря. – Рику встал, отряхивая крошки с джинсов. – А теперь, если хочешь что-нибудь сломать – молоток там. Хочешь выговориться – я тут. Хочешь побыть одной – я уйду. Выбор за тобой, Механик.

Он взял гитару и направился к выходу, оставляя ей пространство.

Аки стояла, глядя на рассыпанные крошки. Слова Рику, грубоватые, но честные, как удар гаечным ключом, попали точно в цель. Он не оправдывал Такуми. Он просто констатировал факт: они были из разных вселенных. И ее ценность была не в том, чтобы вписаться в его мир, а в том, чтобы быть собой. В своем мире. Где молоток и масло были не клеймом, а частью ее силы.

-- Рику, – остановила она его у двери. Он обернулся, вопросительно подняв бровь. – Спасибо. За... объективность. И за крекеры. – Она слабо улыбнулась. – И гитару... не уноси. Может, пригодится для фона.

Рику хмыкнул, поставил гитару обратно в угол.

-- Не за что. Зови, если передумаешь насчет сокрушительной мести Кенде через порчу его велосипеда. У меня есть идеи. – Он подмигнул и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Тишина мастерской, нарушаемая только мерным тиканьем старых часов на стене, обволакивала Аки. Знакомые запахи металла, масла, пыли – ее запахи. Ее территория. Ее сила. Она подошла к верстаку, где лежал наполовину разобранный мопед соседа. Взяла в руки гаечный ключ. Тяжелый, холодный, надежный. Ее инструмент. Ее продолжение.

Она принялась за работу – откручивала гайку, проверяла износ детали. Движения были точными, уверенными. С каждым поворотом ключа, с каждым снятым болтом обида и досада отступали, сменяясь знакомым чувством контроля и удовлетворения. Здесь она была хозяйкой. Здесь ее понимали без слов. Здесь ее ценили за результат, за умение, за надежные руки.

«Ты надежный, Морино». Слова Такуми снова всплыли в памяти. Но теперь они звучали иначе. Не как приговор, а как... констатация факта. Факта, которым она могла гордиться. Да, она надежная. Да, на нее можно положиться. В ремонте, в беде, в готовности сделать то, что другие не могут. И это было ее достоинством, а не недостатком. Ее силой, которую глупо мерить мерками чужого, глянцевого мира.

Дверь скрипнула. Аки не обернулась, сосредоточенно затягивая гайку.

-- Аки? – раздался робкий голос Юмы. – Ты здесь? Я... принес тебе пирожных. Эклеров. Новый рецепт глазури пробовал... – Он замер на пороге, держа в руках аккуратную коробочку, перевязанную простой бечевкой. Его взгляд скользнул по ее рукам, замасленным от работы, по сосредоточенному выражению лица. – Ох, ты занята. Я... я потом зайду.

-- Заходи, Юма, – сказала Аки, не отрываясь от работы. Голос ее звучал спокойно, твердо. – Как раз закончила этот узел. Пирожные как раз кстати. – Она наконец отпустила ключ, вытерла руки тряпкой и повернулась к нему. – Показывай свой «эксперимент».

Юма осторожно вошел, словно боясь нарушить хрупкую атмосферу мастерской. Он поставил коробочку на свободный угол верстака.

- Это... с апельсиновой цедрой в шоколаде, – пояснил он, развязывая бечевку. – Думал, тебе понравится контраст... терпкости и сладости. – Он открыл коробку. Идеальные эклеры с глянцевой шоколадной глазурью источали божественный аромат.

Аки взяла один, отломила кусочек. Шоколад хрустнул, обнажая нежный крем с легкой цитрусовой ноткой.

- Юма... – она прожевала, закрыв глаза от удовольствия. – Это... космос. – Она открыла глаза и посмотрела на него. На его ожидающее, немного тревожное лицо. На его руки, привыкшие к спицам и кондитерским мешкам. На его внимание. – Спасибо. Это... как раз то, что нужно после... – она махнула рукой в сторону школы, – после всего этого шума и блеска.

Юма смущенно улыбнулся, и в его глазах засветилось теплое облегчение и радость.

- Рад, что понравилось, – пробормотал он. – А... как матч? Такуми... выиграли?

Аки взглянула на гаечный ключ, лежащий на верстаке. Потом на пирожное в руке. Потом на Юму.

- Да, – сказала она просто. – Выиграли. Он играл... как бог. – Она сделала паузу. – А я... починила табло. – Она подняла пирожное. – А теперь буду чинить мопед. И есть эклеры. – Она ткнула пирожным в сторону стула. – Садись, Каджита. Расскажешь, как тесто вело себя в «контролируемых условиях». А я... я расскажу, как заставить этот упрямый карбюратор работать, как часы.

Она увидела, как его улыбка стала шире, искреннее. Никакой жалости. Никакого осуждения. Никакого сравнения с гайками или инструментами. Просто... Юма. И Аки. В их мастерской. С их странностями, их пирожными, их сломанными скакалками и вечно ломающейся техникой. И в этом, среди запаха масла и ванили, под тиканье старых часов, было гораздо больше настоящего, чем под ослепительными софитами спортзала и пустой улыбкой звезды. Здесь, в этом хаосе, она была не «объектом желания №2». Она была просто Аки. И этого, как неожиданно поняла она, откусывая еще кусочек эклера, было достаточно. Больше чем достаточно.