Глава 12.0

Школьный фестиваль витал в воздухе, наполняя коридоры непривычным гулом и энергией. Классы превращались в кафе и лавки, а футбольная команда готовилась к показательному матчу — главному событию дня. Резон чувствовал себя на взводе: это был его шанс не просто играть, а показать всем, что он здесь не случайный гость.

Но его мысли постоянно возвращались к Акари. После их прогулки под дождем и того маленького подарка-кошки между ними повисло невысказанное напряжение. Оно было приятным, трепетным, но и пугающим. Он ловил себя на том, что ищет ее взгляд чаще обычного, и каждый раз, когда их глаза встречались, по спине бежали мурашки.

Однажды после уроков он застал ее одну в классе. Она что-то стирала ластиком в своем блокноте, ее брови были сдвинуты в напряжении. Увидев его, она вздрогнула и прикрыла страницу рукой.

— Что-то не получается? — спросил он, подсаживаясь.

Она покачала головой и быстро написала: «Пустяки. Просто рисунок не выходит».

Но он видел, что это не просто рисунок. В ее глазах была тень той самой старой грусти, которую он заметил в первый день. Он решился на отчаянный шаг.

— Акари-сан… — он начал неуверенно. — Мы… мы стали друзьями, да?

Она кивнула, смотря на него с легким недоумением.

— А друзья… они делятся не только хорошим. Иногда… и плохим. Чтобы было легче. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Иногда мне кажется, что ты… очень одинока. И мне бы хотелось понять почему.

Лицо Акари стало серьезным. Она опустила взгляд на блокнот, ее пальцы сжали карандаш так, что костяшки побелели. Минуту длилось молчание, прерываемое лишь гулом школы за стеной. Наконец, она медленно, будто против своей воли, открыла блокнот на чистой странице и начала писать. Не несколько слов, а целые предложения. Она писала долго, иногда останавливаясь, чтобы сглотнуть или смахнуть предательскую слезинку.

Потом она протянула ему блокнот. Ее почерк был менее аккуратным, чем обычно, нервным.

«Когда мне было восемь, мы поехали на машине к бабушке. Я сидела сзади и очень громко пела. Мама смеялась и сказала: «Ты сегодня просто соловей!» Папа улыбался. Я была так счастлива Потом — громкий звук, крик мамы. И потом… тишина. Очень громкая тишина. Я проснулась в больнице. Со мной все было хорошо. Почти. Но я не могла издать ни звука. Врачи сказали, это шок. Пройдет. Но не прошло. Папа… он всегда смотрел на меня с такой болью. Как будто я напоминала ему о том дне. О маме. Через год он женился снова и мы переехали сюда. Здесь меня никто не знал. Так и осталось. Я не могу. Кажется, если я издам звук, то снова услышу тот хруст и мамин крик. Я боюсь. И мне так больно . Я жива, а ее нет. И мой голос ушел вместе с ней».

Резон читал, и ком подкатывал к горлу. Он смотрел на эту хрупкую девочку, которая несла на себе такой неподъемный груз вины и страха. Ее рана была не физической. Она была глубоко внутри, и она болела каждый день.

Он не знал, что сказать. Никакие слова не могли исправить этого. Он медленно, давая ей время отодвинуться, протянул руку и накрыл ее ладонь, все еще сжимавшую карандаш. Ее пальцы были ледяными.

Она вздрогнула от прикосновения, но не отняла руку.

— Прости, — тихо прошептал он. — Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Акари закрыла глаза, и по ее щекам покатились слезы. Она не издавала ни звука. Она плакала абсолютно бесшумно, и это было больнее, чем любой крик.

Резон сидел рядом, не двигаясь, просто держа ее холодную руку в своей. Он чувствовал, как мелкими судорогами дрожат ее пальцы. Он не пытался утешать пустыми словами. Он просто был рядом. Разделял тишину. Признавал ее боль.

Прошло несколько минут. Она глубоко вздохнула, вытерла лицо ладонью и снова взялась за карандаш. Рука ее все еще дрожала.

«Прости за это. Я обычно не…»

— Не извиняйся, — перебил он ее мягко, но твердо. — Никогда не извиняйся за это. Спасибо, что доверила мне.

Она посмотрела на него, и в ее глазах, помимо боли, появилась какая-то новая, слабая надежда. Будто рассказав эту историю, она переложила на него крошечную часть своего груза, и ей стало чуть-чуть легче дышать.

— Завтра фестиваль, — сказал он, желая вернуть ее в настоящее. — Ты придешь? На футбол?

Она кивнула и даже попыталась улыбнуться сквозь слезы.

«Я буду болеть за тебя».

— Тогда я постараюсь ради тебя, — улыбнулся он в ответ.

Когда он вышел из класса, у него было тяжело на сердце, он узнал ее секрет. Ее самую страшную боль. И это не оттолкнуло его. Наоборот, он чувствовал себя еще ближе к ней. Он хотел защитить ее от всего мира, от этой тишины, в которой она была заточена.

Он не заметил, как из-за угла коридора появилась Судзуки Рин. Она шла, уткнувшись в бумаги, но, увидев его задумчивое и серьезное лицо, остановилась. Ее взгляд скользнул к закрытой двери класса, где осталась Акари, а потом снова перешел на Резона. Что-то в его выражении лица — та смесь грусти, нежности и решимости — заставило ее замедлить шаг. Она что-то поняла. Что-то важное.

Но она лишь поджала губы, поправила папку с бумагами и пошла дальше, ее каблуки отстукивали резкий, быстрый ритм по полу, будто пытаясь заглушить тихий шепот чего-то, что не вписывалось ни в какие графики и отчеты.