Лучший друг

Элиас раскладывал вещи на стол и на кровать: плащ, рубаха, запасные штаны, фляга. За окном тянуло свежим воздухом, возле соседского дома кто-то перекликался — звали мальчишку с ведром. На подоконнике стояла чашка с остывшим чаем; на полу — полоска света от окна, в пылинках мерцали золотые точки. Доски тихо поскрипывали, когда он подходил к сундуку и обратно. «Держи голову ровно. Не суетись. Завтра — лес. Неделя-две. Нужно быть собранным», — повторял он про себя.

Дверь приоткрылась без стука.

— Ну что, куда идём сегодня? — Маркус опёрся плечом о косяк, будто был тут всегда.

Мысль ударила коротко: «Чёрт. Я забыл про обещание». Элиас чуть замер, потом повернулся:

— Маркус, слушай… у меня дела…

— Ага, «дела». — В голосе Маркуса прозвучала знакомая улыбка. Он уже шагнул внутрь, взгляд скользнул по кровати, по аккуратным стопкам. — Ты что, собираешься?

— Не то чтобы… — начал Элиас.

Но Маркус не стал слушать. Между ними никогда не было лишних церемоний. Он потянул сумку к себе, откинул клапан, одним движением распахнул.

— Боже… — выдохнул он. — Да тут вещей на недели две минимум.

Он уже хотел закрыть, но что-то мигнуло внутри — слабый темно-красный отсвет из глубины сумки, как будто под плащом загорелась угольная искорка. Маркус прищурился:

— Это что?

Он опустил ладонь внутрь, осторожно раздвинул складки плаща и замер, будто уткнулся в невидимую стену. На секунду в комнате стало очень тихо — слышно было только, как на улице кто-то тащит по камню ящик.

Пальцы Маркуса коснулись тёплой грани. Той самой. Не камня — кристалла. Того, что Элиас принёс из кузницы и всё это время держал дома, на дне сумки. Сейчас свечение стало явнее, темно-красное, глубокое, и ладонь Маркуса, кажется, тоже на миг стала теплее.

— Элиас… — тихо сказал он, не поднимая глаз.

Элиас подошёл ближе, накрыл кристалл своей ладонью и мягко забрал, отводя от взгляда Маркуса.

— Что ты видел? — спросил тихо.

Маркус не сразу вернулся в комнату взглядом; зрачки были чуть расширены. Он стоял, держась за край стола, как будто проверял, что дерево настоящее.

— Зал, — выдохнул. — Колонны, красный ковёр. На полу — корона. И… нынешний король. Он добивает другого…

— Стоп, — сразу сказал Элиас. — Хватит. Это остаётся между нами. Никому — ни слова. Я не должен был… В общем, забудь. Пожалуйста.

Он сжал кристалл — тот отозвался тёплым уколом в ладонь, темновато-красное сияние на миг пробежало по ребру и угасло. Маркус моргнул и будто щёлкнул в другую плоскость — обычную.

— Ладно, — кивнул коротко.В комнате снова стало обыденно: свет, пыль в луче, запах чая.
— Разберёшься. Это связано с тем, что ты уезжаешь, да?

Элиас вдохнул, собирая слова, и сам не заметил, как разговор перешёл на привычный тон.

— Родителям что сказал? — спросил Маркус.

Элиас замялся на полшага. Висела пауза — как перед дождём. Он посмотрел на сумку, на окно, снова на Маркуса.

— Понятно, — сказал Маркус, уже читая всё по лицу. — Идём.

Он ухватил Элиаса за грудь рубахи — не грубо, по-дружески тянул за собой. Дверь скрипнула. Коридор был узкий, стены подправлены известью; справа висел крючок с отцовской курткой. На ступенях — тёплые пятна света, дерево мягко жаловалось под шагами парней. Сверху тянуло лёгкой пылью, снизу — кухней: пар, тушёная капуста, хлеб.

На первом этаже было светло: окно на двор, на подоконнике горшок с тимьяном. Мать Элиаса накрывала на стол — разложенные деревянные тарелки, корзинка с хлебом под полотенцем. На руке у неё мука; она машинально подоткнула выбившуюся прядь за ухо. Отец сидел у окна с шилом и кусочком кожи, чинил ремень; на столе рядом — узкая баночка с жиром, тряпка, иглы в кусочке пробки.

Маркус вошёл первым, сразу с улыбкой:
— Можно нам уехать на пару недель? Мой дядя зовёт за город: охота, рыбалка, помочь по хозяйству. Погода как раз — самое то. Мне нужен напарник, а Элиас — лучший.

Мать подняла голову, в глазах — удивление и тепло одновременно.

— На пару недель? — уточнила, вытирая руки о льняное полотенце.

— Да, — уверенно кивнул Маркус. — Дом на природе, дорога мне знакома.

Отец посмотрел на Элиаса поверх очков, отложил шило.

— Ты сам этого хочешь? — спросил без нажима.

Элиас почувствовал, как внутри складывается ответ — ровно, без ломоты.

— Хочу, — сказал. — Неделя, может две. Вернусь — помогу с лавкой.

Мать смягчилась окончательно, улыбнулась:

— Тогда возьми тёплый плащ, нормальные ботинки и флягу. Ночью сыро. И нож не забудь — только не геройствуй.

— И кремень, — добавил отец, подавая маленький мешочек. — Этот сухой. А ремень я к вечеру дошью — заберёшь.

— Спасибо! — Маркус кивнул так, будто всё было решено с самого начала. — Обещаю: аккуратно. Вернёмся — отчитаемся за каждую рыбу.

Мать уже развязала полотенце — достала два ещё тёплых кусочка хлеба, сунула им в руки.

— И яблок возьмите из корзины, — добавила. — Дорога всё-таки.

В коридоре было прохладнее. Из приоткрытой двери тянуло двором: мокрый камень, мокрая верёвка, кошка, свернувшаяся на бочонке, щёлкнула хвостом. Где-то на соседней улице глухо проехала тележка, раздался свист мальчишки — тот же, что с ведром.

Маркус легко толкнул Элиаса локтем:

— Видишь? Все гладко. Если что — я рядом.

День у Элиаса был свободный, и они с Маркусом решили просто пройтись. Погода тянула наружу: тёплый ветер с моря гнал редкие облака, в переулках пахло хлебом и смолой.

Сначала прошли через улицу мастеров — там гремели молоты, из кузницы валил пар, ткач сдвигал рамы, а у ворот бондарь выглаживал кромку бочки ножом. Дальше — к рынку: полосатые навесы, горы яблок и сушёной рыбы, мальчишка в пыли гоняет деревянное колесо. Маркус на ходу купил два пирожка с мясом, один сунул Элиасу, и тот, не успев отказаться, откусил.

— Слушай, — будто невзначай сказал Маркус, когда они миновали ряд тканей, — а твоя девушка… она про кристалл знает?

Элиас вздрогнул. В груди как будто на секунду пусто звякнуло. «Не хочу, чтобы он думал, что какая-то девчонка знает больше, чем он, мой друг», — мелькнуло.

— Нет, — сказал он спокойно, глядя перед собой. — Никто не знает. Это мои заботы. Разберусь сам. Не хочу никого впутывать.

— Ты как всегда, — усмехнулся Маркус, но без укола, по-доброму. Потом, уже лёгким тоном: — А вообще, она красивая. Видно, что вы… хорошая пара.

Элиас смутился, покраснел и толкнул Маркуса кулаком в плечо.

— Отстань.

Маркус расхохотался, отступил на полшага, драматично поднял руки.

— Я серьёзно! Вы рядом — и как будто всё на своих местах. Тебе идёт.

— Может быть, — сказал Элиас и сам удивился, как ровно это прозвучало.

Они шли дальше. За лавкой травницы с узкими пучками полыни и зверобоя — тень и прохлада; у сапожника на шнуре качались вычищенные кожаные башмаки; возле узкой часовни на стене кто-то мелом вывел кораблик и подпись «до осени». Под аркой играли двое — костяшки стучали о камень, рядом лежал пёс и щурился на солнце.

— Помнишь праздник фонарей? — спросил Маркус. — Как ты сбежал от двух девчонок и спрятался за прилавком у старика Ганы?

— Я не прятался, — отозвался Элиас. — Я карту складывал.
Пауза. — И вообще, не две.

— Три, — кивнул Маркусу серьёзно и не выдержал, улыбнулся.

У «Каменного сердца» — фонтана с расколотым валуном — они постояли. Женщина примеряла бусы, где-то за углом шарманщик крутил мелодию попроще. Маркус кинул в фонтан медяк, булькнуло.

— А ты что загадаешь? — спросил он.

— Чтобы всё прошло хорошо, — ответил Элиас.

— Нормальное желание, — кивнул Маркус. — Давай я в него тоже верить буду.

Они двинулись к набережной. Ветер стал ровнее, море шумело шире, в бухте покачивались лодки. Старик на причале чинил сети, рядом мальчишка учился вязать простой узел — дёргал, распутывал и снова дёргал. Маркус остановился, показал ребёнку движение «через петлю и назад». Тот повторил, у него получилось, он сиял. Старик, не отрываясь от работы, буркнул «спасибо». Маркус махнул рукой, будто всё само собой.

— Возьми, — сказал он уже Элиасу, доставая из кармана маленький гладкий камешек — точильную «косточку». — На дорогу. Клинок подправить, если что. Мне всё равно дядя ещё одну подкинет.

— Оставь себе, — привычно начал Элиас.

— Нет, — отрезал Маркус. — Мне спокойнее так.

Элиас положил камешек в сумку. Дальше они взяли по кружке медовой воды у лотка, присели на тёплый каменный бордюр. Говорили о пустяках — о том, что у бондаря новый подмастерье и ставит клёпку криво, о том, что у сапожника родился третий сын и теперь обуви в лавке вдвое больше, чем клиентов, о том, как прошлой зимой замерзал восточный шлюз и весь квартал ходил в обход.

— А насчёт того, — Маркус вдруг кивнул в сторону сумки, — что сегодня… Ну ты понял. Давай договоримся: мы это оставим. Не лезу. Если захочешь поговорить — я всегда рядом. В любое время. Хоть ночью.

Элиас кивнул. Горло на миг стало сухим, он сделал глоток медовой воды.

— Спасибо.

Маркус и пихнул его плечом. — А теперь помогай тащить меня вон туда, к пирсам. Хочу посмотреть, как эти шустряки разворачивают лодку на месте. Будем делать вид, что не первый год в морском деле.

Они дошли до пирсов, посмотрели, как двое парней с полуслова понимают друг друга у вёсел, как лодка делает резкий разворот, не задевая соседние борта. Маркус комментировал серьёзным голосом: «Ага, классическая «петля чайки»… разворот по-рыбацки», — и оба давились смехом, потому что «петлю чайки» он только что придумал. Солнце клонилось, на воде легли длинные дорожки света. Воздух пах солью, мокрым канатом и чем-то сладким — где-то жарили миндаль.

К закату вернулись на широкую ступень у набережной. Люди вокруг говорили тише, утихла шарманка, только чайки перекрикивались далеко у мола. Солнце садилось за край воды неторопливо, как и положено.

Они встали. Пожали друг другу руки — крепко, по-старому. Потом Маркус взял курс к своему дому через рынок, а Элиас — в другую сторону, в сторону складов: забежать к лавке за нитями для ремня. Вечер ложился на город мягко, и от этого становилось чуть легче дышать.