Трещина в идиллии

Элиас открыл глаза. Тот же потолок из грубых досок, та же аккуратная паутина в углу, подсвеченная утренним солнцем. И та же тишина, густая и сладкая, как сироп, пахнущая сушёными травами и старой древесиной.

— Снова тот сон, — прошептал он, проводя ладонью по рёбрам. — Снова падаю.

Он спустился вниз, где в узкое окно кухни бился солнечный луч, выхватывая из полумрака идеальный порядок: миски, ложки, даже чашка стояла ровно по центру узора на скатерти.

— Доброе утро, сын, — голос отца был ровным, как поверхность озера. На его руках красовались свежие мозоли. — Сегодня День Памяти Забвения.

Мать поставила перед ним тарелку с похлёбкой.
— Самый важный день, — сказала она, и её улыбка была точной копией вчерашней. — День, когда Король спас нас от хаоса.

Элиас молча ковырял ложкой в тарелке. Спас?

В дверь постучали. Нет, не постучали — вломились.
— Элиас! Ты ещё тут?! — в комнату ворвался Маркус, его бледно-голубые, непослушные волосы торчали в разные стороны, словно встали против самой городской аккуратности. — Колокол уже прозвонил! Ярмарка начнётся без нас!

Элиас чуть не уронил ложку.
— Да подожди ты, я ещё не доел…

— Брось эту бурду! — Маркус выхватил ложку из его рук и потянул к двери. — Там пироги с мясом! Настоящие!

На площади и впрямь шумела ярмарка. Слишком аккуратная. Разноцветные палатки стояли ровными рядами, а воздух пахнет корицей и тёплым воском. Слишком тихая. Продавцы улыбались одинаковыми улыбками, а пироги выглядели так, будто их штамповали на одном станке.

— Смотри-ка, — ткнул Маркус локтем в бок Элиасу. — Малышня опять за своё.

Какой-то мальчишка, разодрав коленку, громко ревел. К нему уже шёл дежурный с бинтом. Лицо стража не выражало ровным счётом ничего.

— Упал. Обработают. Забудет, — безразлично бросил Элиас. — Как всегда.

В этот момент на площадь вышел герольд в белоснежном одеянии. Толпа замерла.
— Братья и сёстры! — голос его был сладким и густым, как мёд. — Вспомним о милосердии нашего Короля! О Формуле, что даровала нам покой!

Элиас перестал слушать. Его взгляд зацепился за старый, осевший дом на окраине площади, который стоял криво, словно пьяный, среди вылизанныx фасадов. На его стене кто-то выцарапал два кривых, пересекающихся круга.

И он увидел её. Девушку с чёрными длинными волосами и глазами цвета янтаря. В её взгляде была боль. Настоящая, живая боль, которой не должно было быть в их идеальном мире.

Их глаза встретились всего на мгновение. Элиас почувствовал, будто его ударили током.

Весь оставшийся день он ходил как в воду опущенный. Даже Маркус приуныл.
— Ты чего такой кислый? — спросил он, когда они возвращались домой по идеально подметённым улицам. — Словно привидение увидел.

— Показалось, — буркнул Элиас.

Ночь накрыла город плотным, тёмным покрывалом, но сон не шёл. Элиас лежал в своей кровати, уставившись в потолок. Образ двух скрещённых кругов на старой стене и тревожный, полный боли взгляд той девушки не выходили из головы. Впервые в жизни тишина его родного города Эребус, обычно такая умиротворяющая и спокойная, не давала покоя, а давила на грудь, заставляя сердце биться сильнее. Тишина казалась неестественной, неживой, как будто кто-то вырвал из мира все звуки и эмоции.

Элиас накинул старый плащ и вышел. Доска в коридоре скрипнула — он перенёс вес на носок, и доска замолчала. Сам удивился, откуда знает, куда ставить ногу.

На улице воздух был холодным и свежим, пахло сыростью и пылью, которых обычно не было в городе. Лунный свет, пробиваясь сквозь узкие улочки, бросал на мостовую причудливые узоры. Каменная статуя Короля на площади отбрасывала длинную, зловещую тень, которая, казалось, тянулась за ним, словно пыталась вернуть его. Всё вокруг было так, как всегда, но Элиас видел это по-новому. Идеально ровные булыжники мостовой казались слишком гладкими, неестественно чистыми, а ровные, одинаковые линии домов — неестественно искусственными.

У старого дома он выдохнул — стало легче, будто весь вечер не дышал. Нашёл точку, сам того не осознавая приложил палец. Сначала — пусто. Потом в глазах вспыхнуло отражение огня: не эти стены, а кривой двор, запах горелого сладкого теста; смех — хриплый, живой; чьи-то объятия. Глухой удар, крик — и темно.

— Стой.

Элиас резко обернулся. Из тени вышла та самая девушка.

— Ты один? — спросила она, и её голос был тихим, но твёрдым.
— Да. А ты?
— Тоже.

Она подошла ближе, и лунный свет выхватил из темноты её бледное лицо.
— Почему ты трогал этот знак?
— Не знаю. А ты почему здесь?
— У меня бывает… — Она посмотрела на него оценивающе. — Короткие вспышки. Обрывки. Ничего целого.

— У меня тоже, — тихо признался Элиас.

Они помолчали. Где-то капнула вода; эхо в переулке прозвучало слишком громко.

Она кивнула, как будто чего-то ждала.
— Через три дня, в полдень, у фонтана «Каменное Сердце», — сказала она спокойно. — Там людно. Если не придёшь — ладно. Если придёшь — поговорим дольше. Без обещаний.

— Я приду, — сказал Элиас.

Девушка уже шагнула в тень — и всё же обернулась напоследок кинув:

— Лира.

— Элиас.

Больше ничего. Она растворилась в проходе между домами. Осталась лунная полоса на камне и тёплая шершавость под пальцем.

Когда он шёл домой, город вдруг показался ему не умиротворённым, а спящим. И он впервые подумал: а что, если однажды он проснётся? И что тогда будет со всеми нами?