Правила наблюдения

На второй день ожиданий они почти не говорили. Стояли в тени прачечного двора, слушали, как вода бьёт в корыто, и отсчитывали удары колокола. Лира наблюдала за руками — своими и чужими. У прачки руки двигались по одной и той же траектории, как заведённые: намочить, выжать, отбить о доску. У прохожих — те же улыбки, те же кивки. Элиас наблюдал за ритмом города.

На третий день они принесли по куску хлеба и по очереди делали глотки из одной фляги. Солнце ползло по стене, и было ясно, как тень покрывает трещину на штукатурке в одно и то же время. Лира сказала:

— Иногда думаю, что город — это шкатулка с музыкальным механизмом. Завели — и он играет.

— Кто заводит? — спросил Элиас.

— Тот, кто съел сердце, — ответила она, и это прозвучало спокойно, как факт.

Молчание двоих оборвала Лира:

— Соль носишь с собой? — спросила глядя на мешочек в кармане Элиаса.

— Отцу так спокойнее, — пожал плечами. — Думает, от сглаза.

— Работает?

— Не знаю. Но мешочек лёгкий.

Они не знали, что за ними уже три дня смотрят. На крыше, у самого карниза, лежала невысокая девушка. Она меняла точку, когда тень сдвигалась, и каждый раз поправляла выбившуюся прядь. Внизу, через переулок, держался высокий худой парень. Он двигался от окна к окну и смотрел в отражения, чтобы не ловить взгляд напрямую. Иногда он касался ногтем водостока — раз, раз, пауза. Наверху отвечал лёгкий шелест белья. Этого никто во дворе не слышал.

День четвёртый

 Лира заговорила первая — без прелюдий, будто долго репетировала одно короткое «сейчас».

— Я не помню отца, — произнесла она. — Совсем. Мама говорила про него редко, но всегда одним и тем же тоном, как молитву. «Он был смелым». Ни имени, ни историй. Только это.

Элиас молчал. Она продолжила:

— Мама вообще не говорила прямым текстом. Но я выросла на намёках. «Не всё, что ровное — настоящее». «Тишина — удобная вещь». Сначала я думала, что она боится меня пугать. А потом… — Лира провела пальцем по краю скамьи. — Потом её забрали стражи. Ночью. Без объяснений. Я была маленькой. Соседка сказала, что это ошибка и её вернут. Но никого не вернули. Через несколько лет я поняла: если я не пойду до конца, меня тоже «сделают удобной». Я не хочу быть удобной.

Элиас кивнул — так, как кивают не из вежливости. Он не стал говорить «сожалею». Слова в таком месте слипаются и ничего не меняют.

— А у тебя? — спросила она. — Есть кто-то, кого ты помнишь иначе, чем «как всех»?

— Нет…Но удобным я быть точно не собираюсь.

Они замолчали.

Наверху наблюдательница сменила карниз. Внизу парень поменял угол так, чтобы видеть вход и окна одновременно. Сигналы не понадобились — всё и так было понятно.

День пятый

Солнце просушило двор. Лира достала два пирожка.

— На вкус — как всегда, — сказала она. — Но нам нужно отвлечься.

— может в театр? — предложил Элиас. — На час.

— Если только на час. — С не большой ухмылкой ответила Лира.

Вечером ребята впервые пошли одной дорогой.

На афише — «Сцены весеннего урожая». На сцене — улыбки под одну форму. Зал смеялся «где надо».

— Если бы счастье было звуком, оно не было бы таким одинаковым, — прошептала Лира.

— А если бы горе было звуком, его бы запретили, — ответил он.

На верхнем ярусе, в тени колонны, стояли двое — те самые. Девушка сказала тихо:

— Они не как все. Не играют и не прячутся. Это плюс.

Парень ответил:

— Плюс — не означает что им можно доверять. Сообщим Кирану: наблюдаем дальше.

Они ушли до финальных аплодисментов.

После спектакля Лира и Элиас купили у лотка дешёвую пастилу и сели на ступени у канала.

— Спасибо за паузу, — сказала Лира.

— И за смех без разрешения, — сказал Элиас.

Они посидели минут десять, не спеша, и разошлись, каждый своей дорогой.

День шестой

Двор стал узнаваемым до мелочей: один и тот же мальчишка прыгает через ту же лужу, одна и та же кошка проходит вдоль стены, прачка машинально бьёт полотном по доске три раза. Напряжение только подросло. Иногда казалось — ещё секунда, и они заметят слежку. Но каждый раз — пустой угол, мокрый камень, ленивый голубь на крыше.

Сверху наблюдательница больше не щёлкала прищепкой — просто оставляла одну повернутой носиком наружу. Внизу парень шёл «зеркалами»: будто сам был отражением которое не разглядеть.

День седьмой

Этот день почти повторил прошлый но не вечер для Элиаса.

Незнакомец следящий за ребятами потерял позицию. Чтобы не упустить Элиаса у мэрии, он перекинулся с водостока на узкий карниз второго этажа — ровно так, как делает каждый день, — но на углу уже стояли двое стражников. Им не понравилось, что кто-то, не надев форму, перемещается по фасаду официального здания.

— Эй ты! — крикнул один, рванув к нему.

— Стоять! — второй, младше, уже вытаскивал свисток.

Парень спрыгнул в узкую щель между двумя домами и прошёл вдоль забора, как тень, — но новичок-страж оказался хваткий, нырнул следом и, кажется, по-настоящему заинтересовался погоней. Незнакомец выдохнул, прикинул расстояние до следующего лазка — и понял, что не успевает. В этот момент чья-то рука резко потянула его за ворот в темноту.

— Сюда, — шепнул Элиас, притягивая его в арочный проём и закрывая его собой от света фонаря.

Они втиснулись в нишу за складскими дверями. Страж пробежал мимо, потом вернулся, втянул воздух, как собака, и всё же ушёл дальше — на звук, который подкинул другой фонарь.

— Ты нормально? — тихо спросил Элиас, не отпуская ворот.

Парень молча кивнул. Лицо — без благодарственной улыбки, как у человека, который не привык говорить «спасибо» словами.

— Тебя как зовут? — ещё тише.

Пауза. Тёмные глаза мелькнули.

— Никак, — сказал он.

— Ладно, «Никак», — Элиас отпустил

— Я понял другое. Ты — не похож на горожан.

— Я — из тех, кто смотрит, — коротко ответил незнакомец и соскользнул в боковой лаз.

Его не стало — как будто его и не было. Элиас ещё секунду стоял в темноте, слыша, как уходит шаг стражника, и вдруг ясно понял, что именно отличило этого «Никак» от остальных: он двигался по логике цели, а не по линии, которой начертил город.

День восьмой

Они пришли раньше. Прачка поставила кружку горячей воды — «согрейтесь» — и ушла к корыту.

— Если опять никого, — сказала Лира, — я всё равно буду ходить.

— И я, — ответил Элиас.

Они повернули за угол — и остановились.

На их скамье сидел Дак. На виду, спокойно. Улыбнулся коротко:

— Вижу, вы настырные. Это хорошо.

Он поднялся, кивнул.