Пролог II – Тяжесть Греха (2)

Зал суда был переполнен. Воздух внутри стоял тяжёлый, спертый, пропитанный потом, злобой и отчаянием. Люди сидели плотно, плечом к плечу, но даже при этом между ними чувствовалась дистанция, дистанция боли. Это были близкие его жертв. Матери, отцы, братья, сёстры. Те, у кого отняли что-то невосполнимое.

Крики накатывали волнами, будто сам зал дышал ненавистью.

А он…

Он сидел спокойно.

Руки скованы наручниками, спина прямая, взгляд рассеянный. В его голове не было ни раскаяния, ни страха. Он методично прокручивал варианты, схемы, возможные расклады, как взять под себя всю зону, кто станет первым, кого сломать, кого купить, кого убрать.

Чувство мести к девушке уже остыло, словно выгорело. Сейчас были проблемы поважнее. Куда более реальные.

— Застрелите этого тваря!

— В электрический стул! Пусть умрет, мразота!

— Нужно пытать до смерти таких тварей!

— Убить! УБЕЙТЕ ЕГО!

Слова резали слух, но не доходили до него. Он слышал их как шум, фон, не более. Как тигр, затаившийся перед прыжком, он хладнокровно ждал. Ждал одного, решения судьи. Всё остальное не имело значения.

— Суд начинает судебное заседание по уголовному делу в отношении к стороне оссужденного.

Голос судьи звучал сухо и официально, будто зачитывал не приговор человеку, а отчёт по давно закрытому делу. В зале на мгновение стало тише, словно все затаили дыхание.

— Согласно Статье Уголовно–Испольнительного Кодекса, оссуждённое приговаривается к пожизненному заключению под стражи, без права на условно-досроченное освобождение.

Тук!

Тук!

ТУК!

Звук судейского молотка разнёсся по залу, словно выстрел. В этот момент всё стало окончательно ясно. Не осталось ни «если», ни «вдруг». Только факт.

Он криво усмехнулся.

А потом засмеялся. Громко. Резко. И тут же заорал на весь зал, дёргая скованные руки и пытаясь вырваться из наручников. Его движение лишь взорвало толпу, крики стали яростнее, лица перекосились от ненависти.

«Вы же понимаете что не можете меня удержать в этом месте.. Прежде чем сбежать, я переверну с ног на головы всю зону! И фиг вы можете остановить меня, поняли? Твари, да я—»

Он не успел договорить даже эти жалкие слова.

Резкая, ослепляющая боль вспыхнула в затылке. Мир перевернулся. Пол приблизился слишком быстро. Его сознание оборвалось, словно кто-то щёлкнул выключателем.

Последнее, что он услышал, – это зал, захлебывающийся в матах, проклятиях и истеричных криках, направленных в его сторону.

И в этот момент, впервые по-настоящему, он понял.

У него больше не осталось ни единого шанса предпринять хоть что-то.

Ни плана.

Ни выхода.

Его последняя надежда угасла тогда, когда веки сомкнулись, и тьма окончательно накрыла сознание.

***

Он очнулся резко, будто его выдернули из тьмы. Сознание возвращалось рывками, болезненно, с гулом в голове и металлическим привкусом во рту. Первое, что он почувствовал, – холод. Каменный, сырой, пропитывающий кожу холод тюремной камеры.

Он лежал на полу.

Подняв взгляд, он понял, где находится.

Камера была тесной, давящей, будто специально созданной, чтобы ломать. Решётки отбрасывали тени на стены, свет бил сверху, белый, мёртвый. Напротив, на узкой кровати, сидел большой, мускулистый лысый мужчина. Его тело казалось выточенным из грубой силы, а взгляд… взгляд был слишком спокойным. В нём не было ярости, только цель.

От этого взгляда по спине парня пробежали мурашки.

Лысый медленно встал. Не спеша. Без слов. Без угроз. В этом молчании было больше обещаний, чем в любом крике. А в следующую секунду он сорвался с места и прыгнул прямо на только что открывшего глаза парня.

Тот даже не успел среагировать.

Удары посыпались один за другим, тяжёлые, глухие, точно выверенные. Лысый бил молча, методично, будто выполнял давно запланированную работу. Каждый удар вбивался в тело, выбивая воздух из лёгких, заставляя зрение мутнеть.

«Что за черт! ЭЙ, ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?»

Ответа не последовало.

Лысый продолжал. Удары шли по рёбрам, по животу, по лицу. Мир сужался до боли. Казалось, ещё немного, и сознание снова уйдёт, растворится, спасая от происходящего.

Но всё ли так просто для лысого?

В какой-то момент парень сумел вырваться. Он перекатился, оттолкнулся от холодного пола и, пошатываясь, поднялся на ноги. Это короткое мгновение, доля секунды, дало ему шанс. Он вложил в удар всё: злость, опыт, инстинкт выживания.

Кулак врезался лысому прямо в лицо.

Теперь всё стало ясно. Лысый был не просто сокамерником. Он был кем-то близким для одной из жертв. Может, братом. Может, отцом. Может, кем-то, кто долго ждал этого момента. И да, он воспользовался тем, что парень был дезориентирован. Но всё же парень был далеко не слаб.

Годы убийств закалили его. Он дрался так, как дерутся те, кто привык выживать. Он мог тягаться с дикими зверями, если не брать льва или гориллу.

Несколько ударов, и лысый рухнул на пол.

Его глаза были закрыты. Лицо – в крови, распухшее, неузнаваемое. А над ним, вцепившись коленями в его тело, сидел парень. Руки его были по локоть в крови. На лице, улыбка. Настоящая. Живая.

«Может найдется какая то острая штучка? Жуть резать охота..»

В этот момент он почувствовал движение под собой.

Слишком поздно.

В следующее мгновение в его поясницу вонзилось что-то острое, холодное, словно раскалённый нож. Боль вспыхнула мгновенно, вырывая крик из груди. Он машинально попытался перевернуться, но дыхание перехватило, будто его лёгкие сжали тисками. Глаза начали темнеть с пугающей скоростью.

Он рухнул на холодный пол, спиной.

Лысый уже стоял на ногах.

Он занёс руку и снова ударил, теперь в живот.

«Сучёнышь, вот тебе твоя острая штучка. Нихуя теперь не смешно да?»

Лысый бил снова и снова, без остановки, вонзая в него остриё, грязное, вывернутое, пропитанное кровью и глиной тюремного пола. Каждый удар разрывал тело, смешивая боль с жгучей слабостью.

Зрение мутнело. Звуки уходили вдаль. Мир разваливался на фрагменты.

И где-то на краю сознания всплыла мысль, тихая, почти равнодушная:

«Так ли чувствовали мои жертвы… когда я делал с ними то же самое? Я так черт облажался, что—»

Мысль оборвалась. Не потому что он передумал, просто не осталось сил её закончить. Последние мгновения его жизни подошли вплотную, нависли, давя всей своей неизбежностью. Он даже не успел сформулировать до конца то, что вдруг стало пугающе очевидным.

Всё, что всплывало в сознании перед смертью, сводилось к одному:

он жил убийствами. Дышал ими. Мыслил только ими.

Ни имён. Ни лиц. Ни прошлого – лишь сцены, крики, сопротивление, кровь. Только чёртовы мысли об убийстве. И ничего больше.

Но одно вещь все таки было ошибкой сознании…

Последние мгновение?

Конец?

Жизнь подошло к концу?

Нет!

Эта мысль вспыхнула резко, почти яростно, словно последний рефлекс. Отрицание смерти оказалось сильнее боли, сильнее тела, сильнее разума. Что-то внутри него, глубже инстинктов, отказывалось принять происходящее.

Конечно же! Всё просто.

Не может такой идеальный образец высокомерия и чистого зла умирать вот так, жалко, бессмысленно, на холодном полу камеры, в глубинах ничтожного мира, где его имя даже не станет легендой криминального мира.

Это было неправильно.

Нелогично.

Несправедливо, по его собственным, искажённым законам.

Ведь абсолютное зло представляло из себя идеал баланса.

Идеал баланса между добром и злом.

Не свет. Не тьму. А саму точку равновесия, где одно существует только потому, что есть другое.

А такое чистое зло не может гнить здесь. Не может истекать кровью под ударами чьей-то личной мести. Не может исчезнуть, не оставив следа.

Боль вдруг стала далёкой. Глухой. Почти неважной. Лысый продолжал двигаться, продолжал колоть, но эти движения будто происходили уже не с ним. Мир начал трескаться, не буквально, а внутри восприятия. Пространство теряло форму. Время вытягивалось в вязкую, тянущуюся нить.

Сознание не угасало, оно проваливалось.

И в этом провале, на самом дне, что-то шевельнулось. Не мысль. Не голос. Не образ. А ощущение – древнее, тяжёлое, уверенное.

Ты ещё не закончен.

Пол камеры исчез. Крики, удары, боль, всё растворилось, словно было лишь иллюзией. Осталась только пустота… и ощущение, что эта пустота смотрит на него в ответ.

Не как судья.

Не как спаситель.

А как нечто, что давно ждало.