Глава 3.0

Тишина после моего вопроса повисла в кухне, как густой и липкий комок. Казалось, что шум из зала куда-то провалился.

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Руки сами собой сжались в кулаки, ноги инстинктивно попятились к двери. "Вот и все, Коби, сгубил ты нас..." — пронеслось в голове. Я уже открыла рот, чтобы выпалить: "Забудь! Я пошутила! Шучу я!" — но он не дал мне этого сделать.

— Если... — Вальдерк сделал шаг вперёд. Его взгляд скользнул за мою спину, где стоял Коби, затаивший дыхание. Потом вернулся ко мне. — Если вы, два нахлебника, будете пахать здесь как проклятые ослы все дни фестиваля... — он сделал паузу, и его бровь медленно поползла вверх, будто оценивая степень нашего будущего рабства. — ...если ни одна кружка не разобьётся, ни один клиент не уйдет оскорблённым, и мы выиграем... — Он снова подчеркнул последнее слово, будто вбивая гвоздь. — ...тогда так тому и быть. Один день. На вашу дурацкую Академию. И чтоб я не услышал ни слова жалобы до самого конца фестиваля! Ни слова! Понятно?!

Ответа он не ждал. Его взгляд переключился на Коби, который едва сдерживал ликующий прыжок.

— А ты! — рявкнул Вальдерк, заставляя Коби вздрогнуть. – Хватит пялиться в окно, как ошпаренный кот! Тащи бочку с выпивкой в зал! Сейчас же! А ты... – топорный палец ткнул в меня. — ...Я когда сказал чтобы ты прибралась в зале?! Если через пять минут я увижу хоть одно пятно – твоей мечте конец. За работу!

Вот так, под аккомпанемент звенящей тишины после крика и собственного бешеного сердцебиения, началась наша каторжная подготовка к фестивалю.

Следующие дни слились в один бесконечный, изматывающий кошмар. Вальдерк только и делал, что гонял нас, как проклятых. Обычное свое ворчание забросил к чертям — теперь только: "Сделай это!", "Принеси то!", "Быстро!". Ну да, старикан вцепился в эту подготовку мертвой хваткой. Дошло до того, что таверну он начал закрывать пораньше. Только легче нам не становилось — вместо посетителей мы вкалывали с этими дурацкими украшениями, вешали какие-то жалкие флажки и гирлянды до ночи.

Даже Коби... Коби меня поражал. Мой вечный нытик, мастер увильнуть от лишней работы, вдруг превратился в эталонного работника. Он таскал бочки, что казались тяжелее его самого, без единого стона. Драил медные краны до ослепительного блеска. А однажды, когда старик орал на меня за пересоленный суп, – как будто я виновата, что соль в этой проклятой кухне всегда комкуется! — Коби, этот подлиза, тут же всунулся: "Я помогу на кухне, Вальдерк!" И ведь помогал — резал овощи ровными кубиками, как по линейке, чего я никогда не умела. Меня, естественно, оттуда выгнали после "супового инцидента".

И вот он настал. Рассвет только-только разгонял ночную синеву, а праздник уже вломился в город пьяным гиканьем и звоном разбитых бутылок. Гильдия авантюристов оффициально объявила старт "Вина и Песен" — сигналом послужил оглушительный удар по колоколу и распитие дешёвого пойла авантюристами прямо на центральной площади. Авантюристы, выскочившие с импровизированных трибун, залили всю площадь дешевым пойлом, ударили в колокол и провозгласили: "Пусть музыка льётся, а вино течёт рекой".

Утренний воздух, еще пахнущий сыростью, быстро пропитался перегаром, песнями сомнительного содержания и диким смехом. Типичное начало любого праздника в этом городе. Как говорит Брон, — это традиция. Наше утро прошло на удивление спокойно. Вальдерк выдал нам простую и хорошую одежду — чистые рубахи и фартуки без дыр и заплат. Как только мы переоделись, Вальдрек выдал:

— Обслуживать каждого с улыбкой. — Его приказ прозвучал как приговор. Я изо всех сил пыталась растянуть губы в нечто, напоминающее приветливость, но по мертвенной тяжести щек понимала — это больше похоже на оскал загнанной в угол лисы, готовой вцепиться в глотку. Днем было относительно спокойно — гостей мало, только самые стойкие завсегдатаи, да пара любопытных, привлеченных афишами.

Я слышала от Гарри, что Вальдерк раньше ни разу не проигрывал турниров такого рода, — думала я, поглядывая на удаляющуюся фигуру деда, — кажется, и в этот раз он всерьёз настроен выиграть.

Коби тем временем тащил бочку за бочкой, как будто не он только вчера плыл ко мне в лодке с жалобами о тяжести собственного фартука. Я улыбнулась, ну почти, и спросила:

— Слушай, а чего ты такой энергичный?

Он остановился, вытер рукавом лоб, оставив грязную полосу. Глаза горели.

— Это же шанс, Зуки! — прошептал он с жаром, оглядываясь, не слышит ли Вальдерк. — Настоящий! Не плакат на стене, а... — он мотнул головой в сторону гулкой площади за окном. — Вон он, фестиваль! И турнир! И наши пятьсот золотых! И... — он замолчал, сглотнув, — Академия. Все возможно сегодня. Понимаешь? Возможно!

Его энтузиазм был таким искренним, таким... горячим, что у меня на миг перехватило дыхание. Внутри что-то ёкнуло — то ли зависть к его вере, то ли остаток давно задавленной надежды. Я хотела съязвить, сказать что-то вроде "Возможно, что старик нас нагнет до заката", но увидела его лицо – заляпанное, усталое, но живое. И просто фыркнула, подталкивая бочку сильнее.

Вечерняя толпа хлынула, как поток. "Старая Гавань" гудела, как потревоженный улей. За каждым столиком — по три группы, кричащие друг через друга. Воздух — гремучая смесь пота, жареного мяса, дешёвого табака и перегара. Я носилась между столиками, поднос — продолжение рук, улыбка — застывшая маска. "С улыбкой, черт возьми, с улыбкой!" — бубнила я про себя, вручая уже третий эль сидящему моряку. "Пожалуйста, не разбейте кружку, пожалуйста..."

— Эй, лисья морда! — раздался хриплый окрик из угла. Трое здоровенных грузчиков с порта. Один, с сизым носом, тыкал пустой кружкой в мою сторону. — Где наш эль? Ждем уже полчаса! Или ты только на благородных работать умеешь?

"С улыбкой, Зуки, с улыбкой!" — я мысленно выдохнула, разворачиваясь к углу. Лицо тут же натянулось в то самое подобие приветливости, от которого щеки ныли.

— Уже бегу, благородные господа! — крикнула я через шум, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не визгливо. — Эль свежайший, прямо из бочки! Буквально минуточка!

Я метнулась к стойке, едва не врезавшись в пьяного моряка, который пытался залезть на стол. Поднос, загруженный пустыми кружками и тарелками, предательски качнулся. "Не уронить, не уронить...". Я поймала его на лету, локтем отодвинув очередного гостя, который лез с заказом прямо в лицо.

— Девка! Сюда две порции тушёнки и хлеба! — рявкнул бородач у стойки.

— Я... сейчас, господин! — бросила я через плечо, уже наливая эль в три огромные кружки для грузчиков. Пена полезла через край. "Чёрт! Только бы не пролить!" Я судорожно лизнула пену с руки — липко, противно. — Коби! Бочка у стойки пустеет! — крикнула я, заметив краем глаза, как он протискивается с небольшим бочонком к задней комнате. Он кивнул, лицо было красным и блестело от пота, но в глазах все еще горел тот самый огонек. Он ловко юркнул за стойку, сменив бочонок, и тут же схватил поднос с тушёнкой, который только что поставил повар. — Третьему столу слева! — успела крикнуть я ему вслед, прежде чем он растворился в толпе.

Три кружки, полные до краев. Тяжелые. Я вжала поднос в бедро, пытаясь распределить вес, и понеслась обратно к углу. Ноги гудели, спина мокла под фартуком. По пути — ловля заказов на лету:

— Милая, нам еще квасу! — улыбнулась пожилая пара у окна.

— Сию секунду, госпожа! — улыбнулась я в ответ, щеки горели от напряжения.

— А у нас суп остыл! — буркнул угрюмый тип.

— Сейчас разогрею, не беспокойтесь! — просипела я, проносясь мимо.

Грузчики пялились на меня, как на диковинку. Сизоносый барабанил пальцами по столу.

— Вот, дорогие гости! — я поставила кружки перед ними с таким звоном, что сама вздрогнула. "Целые, слава богам..." — Свежайший, как и обещала! Простите за ожидание, сегодня народу как сельдей в бочке! Надеюсь, понравится! — я впилась в них своей "лисьей" улыбкой, пытаясь прочитать реакцию.

— Вот это другое дело! — рявкнул он, криво улыбнувшись, и хлопнул меня по спине так, что я чуть не влетела в следующего посетителя. — Глянь, парни, она не только морда симпатичная, но и работать умеет!

— Ага, — отозвался тем же второй, затягивая пояс. — И язык за зубами не держит, но подаёт быстро — нам такие нравятся!

— Да ты бы на корабль к нам пошла, лисья морда! — захохотал третий, у которого были самые тонкие пальцы, но самый громкий голос. — Таких, как ты, наши матросы на руках бы носили! До первой качки.

— Спасибо за приглашение, — проговорила я сдержанно, всё ещё держась за поднос, будто он был моим щитом от этой троицы. — Но я уж как-нибудь на суше поживу. Здесь хотя бы шторм только в зале.

Все трое рассмеялись. Громко. Заразительно. Даже соседний стол на секунду затих, чтобы посмотреть, кто тут устроил переполох. Один из грузчиков сощурился, откинулся на спинку стула и сказал:

— Ну что, ребята, я за "Старую Гавань". Не подвела. Пусть и крутится тут молодёжь, а знают, что к чему. За таверну!

Он поднял кружку. Остальные тут же поддержали, гремя посудой, как на настоящем морском тосте.

— За таверну! — прогремело хором голосов.

Я даже растерялась. Выдохнула с облегчением и вдруг поняла — на щеках что-то щекочет. Улыбка. Настоящая. Просто... от того, что получилось.

Я уже разворачивалась, чтобы мчать к стойке за заказами на жаркое и квас, как мой слух уловил новый, но уже совсем иной гул. Не злой, а.... возмущенно-аристократический, смешанный с басистым ворчанием. Источник — дальний угол, заставленный большим столом.

Там собралась странная компания. С одной стороны — три эльфа. Не просто эльфы, а такие эльфы: в вышитых серебром туниках, с безупречными прическами, брови подняты так высоко, что вот-вот сольются с линией волос. Они смотрели на противоположную сторону стола с таким выражением, будто обнаружили там кучу навоза. А напротив сидели четверо дворфов. Коренастые, бородатые, в прочных кожаных доспехах поверх рубах, явно только что вернувшихся из какого-то подземелья или кузницы. Они что-то яростно доказывали, тыкая короткими, крепкими пальцами в центр стола.

Я подошла ближе, стараясь разобрать слова сквозь общий гул.

— ...это просто возмутительное чревоугодие! — произнес один эльф, его тонкий нос сморщился от брезгливости. Он аккуратно отодвинул от себя глиняную миску, словно в ней лежал паук. — Совершенно не сочетается с тонким вкусом оленины! Это варварство!

— Варварство?! – взревел седобородый дворф, стукнув кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули. — Это, острокожник, вершина кулинарного искусства! Без этого — все равно что кузня без наковальни! Пустота!

— Искусства? — фыркнула эльфийка, поправляя безупречный рукав. — В этом жирном, тяжелом... месиве? Оно убивает всю утонченность блюда! Это же для желудков пещерных троллей, а не для цивилизованных существ!

— Месиво?! — заорал другой дворф, вскочив со скамьи. Он был ростом мне по грудь, но его ярость казалась размером с гору. — Да я тебе, недострелок, сейчас покажу месиво! Это золото кухни! Сливочное масло с травами и чесноком! Без него оленина — сухая палка!

Я поняла суть спора. На столе стояла огромная, почти опустевшая миска с олениной. И рядом... маленькая пиалочка с каким-то белым, явно очень жирным соусом. Дворфы явно обмакивали в него мясо. Эльфы пришли в ужас.

"О, великие духи таверны..." — мысленно простонала я. — "Дайте мне сил..."

Я тихонько двинулась к ним, решив вмешаться до того, как вилки превратятся в метательное оружие. Уже тянулась с привычной улыбкой:

— Уважаемые гости, может быть, я помогу уладить...

Но не успела договорить, как самый низкий и самый широкий из дворфов — борода густая, будто меховой воротник, а усы разве что не завязаны в узел — откинулся назад, ударил себя по груди и вдруг загремел на весь зал:

— У ВАС, БЛЯДСКИХ ЭЛЬФОВ, НЕТ ЧЕСТИ! НЕТ УВАЖЕНИЯ! И ЧТО ХУЖЕ ВСЕГО — НЕТ ПИВА!!!

Зал замер. Кто-то подавился. Кто-то икнул. Кто-то с интересом повернулся на зрелище.

Эльфы вздрогнули, как будто их облили липким супом. Один буквально затрясся от негодования, указал на дворфа длинным, трепетным пальцем и прошипел:

— Вульгарный... карлик!

— Карлик?! — с достоинством возопил дворф, поднимаясь на скамью, чтобы оказаться хотя бы на уровне подбородка оппонента. — Я ВЫШЕ ТЕБЯ ДУШОЙ, ОСТРОУХИЙ! Ты посмотри на свои руки! Ты в жизни кузню изнутри видел?! Да ты молот от мотыги не отличишь!

— А ты — тонкую ноту жасмина в белом вине?! — парировал эльф, у которого на мизинце блестело кольцо. — Вино ты, небось, в сапоге хранишь!

— В САПОГЕ ВИНО ХРАНИТЬ УДОБНО, ЕСЛИ САПОГ ЧИСТЫЙ! — зарычал дворф. — И ТЫ ПОЛИВАЕШЬ ИМ ЖАРКОЕ, ЕСЛИ ТЫ МУЖИК, А НЕ ЭТИМ... ДЫХАНИЕМ МХА!

— Так, ВСЁ! — выкрикнула я, хлопнув подносом о край стола так, что даже пиала с жирным соусом подпрыгнула. — Или вы оба заказываете по кружке и миритесь, или я зову Вальдерка — и он вам устроит "жаркое с чесноком" из обеих сторон!

Наступила тишина. Дворф и эльф сверлили друг друга взглядами.

Я, наконец, нашла короткую передышку. В зале становилось тесно, но гости пока были заняты друг другом, а не моим позвоночником. Я отступила в угол за стойкой, втиснувшись между пустыми бочками и ящиком с хлебом, и села прямо на мешок с картошкой. Снять бы фартук, сдуть с лица волосы, но даже это казалось роскошью.

Спина ныла. Пальцы слились в один непрерывно пульсирующий мускул. Поднос в руке оставил вмятину на коже, будто след от дубинки. Я закрыла глаза на три вдоха. Просто вдохи. И тут же услышала, как кто-то орёт:

— Повар! У нас в каше не хватает соли, а в тушёнке — мяса! Или наоборот!

— Да пускай сам солью заправится, — пробормотала я, не вставая. — И мясом... пускай подавится мясом.

Смех за стойкой — это Коби. Он наливал квас какой-то девице, и та смотрела на него так пристально, что он тут же опустил глаза. Шея его явно покраснела, а пальцы нервно постукивали по кружке. Он украдкой бросил на меня взгляд — растерянный, почти молящий о помощи. Весь горит от смущения. Неудачник. Но всё равно… родной.

Я уже собиралась выдать ему что-нибудь язвительное, как в зону моей передышки вкатился сам Вальдерк.

— Что тут, черт возьми, за сидячий протест?! — его голос всё ещё гремел, но теперь в нём чувствовалась странная... легкость?

Я подскочила, как ужаленная, стянула волосы назад и вытянулась:

— Уже бегу, уже в строю!

Он смерил меня взглядом, прищурился, будто искал грязное пятно, но так и не нашёл. Затем неожиданно кивнул:

— Садись обратно, дурында. Заслужила.

Я зависла в полу поднятом состоянии.

— Что?.. Правда?

— Пока да. — Он вытер лоб рукавом, оставляя потную полосу на лбу. — Сейчас отойду в погреб. Надо достать особый эль. Старый. Я его на особый случай приберегал… Но, похоже, этот случай наступил.

Он уже собирался уйти, но, обернувшись, добавил:

— Если кто спросит — скажи, что я ушёл глотнуть вдохновения из подземелий. Только не говори это пьяным — поймут буквально и полезут туда.

— Поняла, — кивнула я, едва сдерживая улыбку. — Глотнуть вдохновения. Записала.

Он исчез в служебной двери, за которой скрывался вход в погреб, оставив после себя лишь запах табака и печёного теста.

Я снова села на мешок. Мешок вздохнул подо мной. Кажется, и он устал.

— Слышь, — прошептал Коби, присаживаясь рядом. — А что, если он и правда достанет что-то легендарное?

— Зная деда, это будет либо бочка со времен его рождения, либо таракан в банке с надписью "вдохновение". — Я хмыкнула. Мы засмеялись.

Тихий уголок за стойкой длился ровно три вдоха. Ровно столько, чтобы я успела подумать, что мешок с картошкой — лучший друг усталой официантки. Потом взглядом скользнула к окну. Фестиваль за стеклом бушевал, как море в шторм. Пьяные авантюристы ревели песни, в которых каждое третье слово было неразборчивым, а кто-то даже пытался танцевать на крыше повозки.

Вот идиоты, — пронеслось в голове. Я медленно, будто через силу, отвела взгляд от уличного безумия.

У стойки стояла девушка. Высокая и мощная, с кожей темной, как старая бронза. Грубый шрам тянулся от уха до щеки, контрастируя с белым родимым пятном. Но больше всего приковывали ее глаза — черные и глубокие, как ночь. В них не было ни веселья фестиваля, ни пьяного блеска, лишь пристальное внимание. Черно-белые волосы довершали необычный облик.

Ну вот, великолепно, — мысленно простонала я, отлепляя спину от мешка. Как раз не хватало чего-то этакого в нашем цирке. Коби, тащивший пустые кружки мимо, замер, уставившись на новую гостью, как кролик на удава. Я пнула его ногой под столом. Он вздрогнул, покраснел, и рванул к кухне.

Я встала, поправила фартук — бессмысленный жест, но хоть что-то — и подошла к стойке, натягивая на лицо свое коронное "лось, не кусай". Щеки сразу заныли.

— Добрый вечер! — выдавила я, стараясь, чтобы голос не прозвучал как предсмертный хрип. — Что для вас уготовить?

Ее черные глаза медленно скользнули по мне.

— Расскажи, что тут вкусного, милая — прозвучал ее голос. Низкий, хрипловатый, но с неожиданной теплой ноткой. И с легким, едва уловимым акцентом.

— У-у нас... — начала я — ...есть много всего, могу предложить блюдо дня — оленина в сливочном соусе! Свежий хлеб из печи... — если Коби не забыл его вынуть, и он не пригорел. — ...А также фирменный эль от хозяина.

— Блюдо дня звучит не плохо — произнесла она наконец спокойно. — И... вина, самого хорошего, которое у вас есть.

— Сейчас будет! — обрадовалась я хоть какому-то простому заказу и рванула к кухне, крикнув повару про него. Вернувшись с бутылкой вина и чистой кружкой, поставила перед ней. — Ваше блюдо будет через несколько минут, ожидайте.

Она неспешно налила вино, пальцы обхватили глиняную кружку.

— Спасибо, — сказала она. Потом добавила, глядя не на меня, а куда-то поверх голов шумной толпы — Меня зовут Астрид.

— Зуки, — автоматически отозвалась я, протирая поднос. Потом запоздало осознала необычность такого представления посреди рабочего ада. Обычно гости не знакомились с персоналом. Особенно такие... необычные.

— Интересное имя, — пробормотала я, больше для себя, но она услышала.

— Для этих мест? Возможно. Я пришла издалека. — она сделала глоток. — Ты вряд ли слышала о тех краях.

Астрид улыбнулась. Улыбка не дошла до ее ночных глаз, но смягчила суровые черты лица.

— Мало кто слышал, не все обладают такой возможностью. — она замолчала, будто вспоминая что-то. — Но иногда... иногда один человек может изменить представление целой Земли о том, что возможно. Одна героиня.

Мое сердце почему-то ёкнуло. "Героиня". Слово, от которого веяло пылью старых книг и дешёвой романтикой авантюрных песенок. То, во что я давно перестала верить.

— Героиня? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вроде тех, что на фестивале гикают и в колокол бьют?

Девушка посмеялась, и прядь черно-белых волос упала на шрам.

— Нет. Не совсем. Та, о которой я говорю... она не искала славы. Она делала то, что должна. Непостижимо тяжелый труд. День за днем. Год за годом. Спасала жизни, не ожидая благодарности. Строила мосты там, где другие видели только пропасть. — голос Астрид стал тише, но каждое слово било точно в цель. — Ее уважали, на нее равнялись. Пока в один из дней она просто не пропала.

— Эй, синевласка! — гаркнул мужик, явно перебравший местного "вдохновения". Он подвалил к стойке, едва держась на ногах, тыча толстым пальцем мне в грудь. От него разило перегаром и потом. — Чего тут застыла, как столб? Обслуживай быстрее! Или тебе мужика надо, чтобы... чтобы шевелить этой... этой попкой поживее? Ха-ха-ха!

Его дружки, такие же пьяные, заржали в унисон. Я покраснела до корней волос. Ярость, острая и жгучая, ударила в голову. Руки сами сжались в кулаки. Я уже открыла рот, чтобы выпалить что-то ядовитое вроде: "А тебе, мешку с костями, надо мозги, чтобы не путать таверну с борделем?", или просто рявкнуть: "Пошел вон!"...

Но я не успела. Рука Астрид, сильная и точная, молниеносно схватила недопитую бутылку вина, которую я только что принесла. Ее черные глаза, такие спокойные мгновение назад, вспыхнули холодным огнем. Она поднесла бутылку ко рту — не для глотка, а для уничтожения. Запрокинула голову, и темно-красная жидкость хлынула ей в горло единым, долгим залпом.

Опустошенную бутылку она держала теперь не как сосуд, а как дубину. Она размахнулась и со всего размаху — БАХ — опустила бутылку на башку хама.

Звук был глухим, ужасающе сочным. Бутылка разлетелась на десятки осколков, брызги дорогого красного вина и осколки стекла обрушились дождем на стойку, пол и самого мужика. Он не издал ни звука. Просто закатил глаза и рухнул на пол, как подкошенный бык, оставив на дереве кроваво-винную лужу.

Гул в зале оборвался. Замерли крики, смех, звон кружек. Даже пьяные моряки на столе застыли в нелепой позе. Все глаза уставились на стойку, на Астрид, стоящую с обломком горлышка в руке, и на бесчувственное тело у ее ног.

Я стояла, открыв рот, не в силах пошевелиться. В голове стучало только одно: "Вальдерк убьет меня. Нет, хуже. Он прибьет меня к этой самой стойке как предупреждение будущим поколениям официанток".

И в этот миг тишину — звенящую, напряжённую — взорвал пьяный рёв Брона. Он вскочил со своего стола посреди зала, где его гильдия уже давно перешла от выпивки к выяснению отношений. Лицо красное, кулаки сжаты.

— ДРА-А-А-КА!!! — проревел он, и его здоровенная голова, как таран, со всего маху врезалась в нос мимо проходящего парня.

Тот захрипел, закачался и рухнул, хватаясь за хлюпающее лицо. Этого было достаточно. Как будто кто-то поджёг фитиль внутри бочки с порохом.

Шум поднялся такой, что, казалось, содрогнулись стены. Даже с улицы, сквозь гул фестиваля, донёсся испуганный вопль. В таверне все смешалось.

Месиво. Кровавое, пьяное, бестолковое месиво из тел, кулаков, летающей посуды и мата. Воздух гудел, звенел, стонал. Запахло не просто потом и перегаром, а чем-то металлическим, резким — кровью.

И в эту мясорубку, как дурак, рванул Коби. Я увидела, как его лицо, еще минуту назад сиявшее надеждой, исказилось от ужаса. Он пытался растащить двух сцепившихся моряков, его тонкий голосок был жалким писком в этом грохоте.

— Отвали, сопляк! — гаркнул кто-то сзади него. Я даже не разглядела кто. Только увидела, как чья-то толстая рука резко толкнула Коби в спину. Он пошатнулся, потерял равновесие... И тут же чей-то здоровенный локоть, летевший мимо в чужую челюсть, со всего размаху, угодил ему прямо в висок.

— КОБИ! — мой крик сорвался сам.

Не думала. Рука сама нырнула за стойку, нащупала первое тяжелое и тупое — здоровенную дубовую скалку, забытую поваром. "Тяжелая, как дубина". Я рванула вперед, расталкивая мельтешащие тела локтями, пиная кого-то по ногам. Подбежала к нему, кто-то стоял над упавшим Коби и пинал его сапогом в бок. Со всей дури, я ударила скалкой ему по спине, чуть ниже шеи.

Удар пришелся по толстой коже. Он лишь крякнул, обернулся. Его глаза уставились на меня. Пользы — ноль. Только бешенство во взгляде. Моя скалка показалась мне вдруг игрушечной.

— Ах ты, су...! — зарычал он, отшвырнув ногой зацепившегося за него пьяницу. Шагнул ко мне. Я попятилась, замахнулась скалкой снова, но он был быстрее. Его грубая, как лопата, лапища врезалась мне в левое плечо.

Боль! Острая, жгучая. Как будто кость треснула. Я вскрикнула. Скалка выпала из ослабевших пальцев. Я зашаталась, спина больно ударилась о твердый край стойки. В глазах поплыли черные круги. В ушах зазвенело. Надо мной нависла его тень, кулак, размером с мою голову, занёсся для удара. Я зажмурилась, подняв руки в жалкой попытке защиты. Вот и всё, Зуки...

— Совсем страх потеряли, ублюдки! — прогремел надтреснутый, но яростный голос прямо рядом. Гаррет! Его добродушное, морщинистое лицо было багровым от гнева. — Девчонку бить?!

Он не раздумывал. В его руке был тот самый тяжеленный медный чайник, что всегда грелся на печи. Гаррет занес его, как кузнец молот, и со всего маху врезал им в бок моему обидчику. Тот ахнул, захрипел и рухнул, с грохотом повалив пару стульев.

Брон, увидев меня, прижатую к стойке, с губами, на которых выступила кровь, вдруг протрезвел. Его пьяные глаза стали злыми и четкими.

— Зуки! — заорал он, отшвырнув в сторону зацепившегося за него моряка, и начал пробиваться ко мне, расталкивая дерущихся, как медведь сквозь чащу. — Держись, я иду!

Драка переродилась. Теперь это была не просто пьяная потасовка, а жесткая, озверевшая рубка двух лагерей. С одной стороны — бывалые завсегдатаи "Старой Гавани": рыбаки вроде Гаррета, старые морские волки, местные ремесленники. Они встали горой за свою таверну, за порядок, за нас с Коби. С другой — сброд нового "быдла", нахлынувших с фестиваля: грузчики, наемники с тупыми глазами, пьяные авантюристы без понятия о чести. Кулаки, ножки от стульев, чарки, подносы, даже миски — все летело в ход. Воздух звенел от ударов, гудел от мата, стонал от боли. Кто-то орал: "За Гавань!", кто-то: "Мочи их!".

И вот, в самый пик этого ада, когда казалось, что потолок вот-вот рухнет от грохота, скрипнула дверь в погреб. Вышел Вальдерк.

Он вышел неспешно. Как будто ничего не происходит. В его руках был тот самый небольшой, но внушительный бочонок — пыльный, старый, с темным деревом.