Неизвестный бог

Пролог

25 декабря 64-го года подтверждено загадочное свечение в деревне A (доступ ограничен, требуется допуск первого класса экстраординарной категории).

Расследование проводилось местным муниципалитетом, отклонений не выявлено. Жители деревни сообщают, что с тех пор периодически видят это загадочное свечение.

Январь 65-го года: группа специального расследования, возглавляемая японским Советом по бактериологическим исследованиям, направлена для изучения на семь дней. Отклонений не выявлено.

Март 65-го года: совместными усилиями храма деревни A и научного сообщества синто был проведен трехдневный молитвенный ритуал. Загадочное свечение впоследствии не наблюдалось.

67-й год: возле деревни A пропал человек — Сотоба Татеру (32 года на момент пропажи).

70-й год: возле деревни A пропал человек — Кавара Сайко (43 года на момент пропажи).

72-й год: возле деревни A пропал человек — Мацуго Мидзуки (11 лет на момент пропажи).

Полиция провела крупномасштабный поиск пропавших людей, дело осталось незакрытым.

75-й год: возле деревни A пропал человек — Микава Юто (примерно 30 лет на момент пропажи).

77-й год: в деревне A возникла новая религиозная группа «Безмолвный глас». Противодействие местных жителей длилось год.

80-й год: сформирован Отдел особых расследований божественных вторжений.

81-й год: возле деревни A пропал человек — Сэнда Бунроку (71 год на момент пропажи).

83-й год: возле деревни A пропал человек — Катабира Кёко (54 года на момент пропажи).

85-й год: религиозная группа «Безмолвный глас» распалась в результате вскрывшегося мошенничества и ареста основных ее членов. Религиозное учреждение в деревне A снесено.

86-й год: Отдел особых расследований божественных вторжений направил сотрудника Сираминэ Митиюки. Расследование не выявило отклонений.

89-й год: возле деревни A пропал человек — Фусэ Ватару (47 лет на момент пропажи).

91-й год: возле деревни A пропал человек — Сияма Кюдзо (82 года на момент пропажи).

93-й год: Отдел особых расследований божественных вторжений направил сотрудников Хасэбэ Самон и Акана Соичи. Расследование не выявило отклонений.

99-й год: возле деревни A пропал человек — Сэнтани Каори (29 лет на момент пропажи).

99-й год: возле деревни A пропал человек — Сумияма Дан (31 год на момент пропажи).

99-й год: Отдел особых расследований божественных вторжений направил сотрудника Асагая Кацусиро. Расследование не выявило отклонений.

99-й год: возле деревни A пропало несколько человек — Сираи Кикка (35 лет на момент пропажи) и Хицуги Норико (44 года на момент пропажи).

‘00-й год: возле деревни A пропал человек — Катагиси Мисаки (24 года на момент пропажи).

‘01-й год: Отдел особых расследований божественных вторжений направил сотрудника Рокухару Мицудзи. Расследование не выявило отклонений.

‘02-й год: возле деревни A пропал человек — Усудзуми Махито (21 год на момент пропажи).

‘02-й год: Отдел особых расследований божественных вторжений направил сотрудников Идзаву Исору, Мивасаки Манадзи и Катагиси Дайго. Расследование не выявило отклонений.

‘03-й год: возле деревни A пропал человек — Кудзу Норицугу (35 лет на момент пропажи).

‘04-й год: возле деревни A пропал человек — Хонзон Рин (22 года на момент пропажи).

‘04-й год: Отдел особых расследований божественных вторжений направил сотрудников Катагиси Дайго и Мияки Рэй. Расследование не выявило отклонений.

Внимание: данный документ находится под действием протокола безопасности и доступен только при наличии допуска второго класса экстраординарной категории и выше. Все обращения к нему подлежат фиксации. Устная передача любых сведений, подтвержденных настоящим документом, строго запрещена.

1

Из ржавой красной трубы брызнула вода.

— Ох, горяченная! Она идет из самого источника, что ли? — вскрикнула Идзава, отпрыгнув назад. С ее руки капала вода. Попало даже на ее волосы, стянутые черной ленточной заколкой, — от прядей поднимался пар.

— Нечего совать руки куда попало. Вот ты и обожглась, — сказал Мивасаки, его глаза за стеклами очков улыбнулись.

Ему было лет тридцать, но для своего возраста он казался очень спокойным и собранным. Будто ведущий экскурсию учитель.

— Так ведь на вывеске написано онсэн.

— Вон, купальня для ног, совсем рядом.

— Что ж ты сразу-то не сказал?!

Из трубы, торчащей из каменной стены у подножия пологого склона, била струя горячей родниковой воды. Мивасаки и Идзава начали дурачиться, обрызгивая друг друга водой. Я вздохнул.

— Вы ведь должны быть старшими агентами. Мы пришли сюда не веселиться, не забыли?

Идзава показала язык. Она была моей старшей коллегой, за плечами у нее уже пять лет работы в подразделении, но с самого моего назначения выходило так, что я отчитывал ее чаще, чем она — меня. Я покачал головой и посмотрел на небо вдали, окаймленное густой листвой.

Япония, середина лета — идеальный пейзаж мирной, безмятежной жизни. В солнечном свете зелень деревьев казалась особенно насыщенной, будто они сами излучали свет. Меж стволов проглядывали рыжевато-бурые остатки когда-то тянувшегося забора, а за ними виднелась старая, заброшенная железная дорога.

Скорее всего, много лет назад тут также была железнодорожная станция. На месте, где когда-то могли ждать поезд, проходящий раз в несколько часов, все еще стояло простое строение с навесом — всего несколько досок на стальном каркасе. Прямо под крышей располагалась деревянная купель для ног площадью примерно в два квадратных метра, из которой безостановочно лилась минеральная вода землистого цвета.

— Ты слишком серьезен, Катагиси. С нашим основным делом закончено, ведь так? Воспринимай это как неполный рабочий день и попытайся расслабиться.

Прежде чем мы с Мивасаки успели отвернуться, Идзава сняла обувь и чулки, взяв их в руки, точно пойманную рыбу. Она погрузила белоснежные пальцы ног в муть, села на деревянную раму и начала разбрызгивать воду.

— И как ты можешь класть туда ноги? Как знать, сколько там водится всяких бактерий.

— Это место выглядит так, будто за ним не ухаживали годами.

Идзава улыбнулась, оставаясь непреклонной, и позвала нас присоединиться.

— Ни за что не суну туда свои ноги, — сказал я, но разговаривать с такого расстояния было утомительно. Я сдался и подошел, затем уставился на ванночку. Может, это была грязь, а может, таков изначальный цвет пробивающейся из источника воды.

— Я очень расстроилась, когда нас попросили посмотреть еще одно дело. Ну и что, что это по пути? Мы вообще-то свое отработали. Но знаете… — Идзава откинулась назад и потянулась. — Не думаю, что здесь что-нибудь есть. Так что мы, по сути, на экскурсии!

— Пожалуй. Даже если называть это делом, все равно речь идет о единичных пропажах раз в несколько лет. На этом этапе сложно сказать, замешано ли тут вообще божественное вторжение. — Мивасаки закатал рукава рубашки и проверил температуру воды пальцами. — Кажется, в прошлые годы сюда уже отправляли наших, но никто ничего не нашел. Может, им повезло бы больше, если бы положились на полицию, как все нормальные люди. Ты не слышал, Катагиси, здешние края не славятся местом для самоубийств?

— Нет. Но пропаж слишком много, чтобы это было лишь совпадением, — коротко ответил я и отвернулся.

На звеньях сетчатого забора трепетала самодельная табличка. Она была сделана из скрепленных скотчем обычных бумаг для рисования и накрыта винилом от дождя. Слова, написанные маркером, почти стерлись от влаги. В ней говорилось: «В связи с повреждением железнодорожного пути эта линия временно заканчивается здесь».

За платформой по ту сторону забора, прямо на путях, лежала куча валунов и земли. Еще дальше стоял желтый бульдозер и стопки бревен. Наверное, здесь произошел обвал или что-то вроде того, а позже, когда кончились средства на строительство, пути бросили. Из земли торчала красная колонна от чего-то — от ворот тории, судя по всему.

— Постойте. Вы тоже это видите? — сказала Идзава, наклонившись вбок и указывая на вершину одной из гор.

— Что? — спросил я.

Я посмотрел в сторону, куда указывала Идзава, и различил что-то большое, белое и круглое, выглядывающее между зелеными горами. Присмотревшись, я понял, что рельефные впадины и выступы образовывали глаза, нос и губы. Это было огромное лицо.

— Гигант… — пробормотал я.

Мивасаки засмеялся.

— Уверен, это просто статуя Каннон. Хотя нет, может, не Каннон. Похоже на Деву Марию, нет? — высказался он.

— А, а я-то думала… — Разочарованная Идзава плюхнулась обратно на деревянную раму.

Искаженный образ ее ног покачивался в воде, поблескивающей на свету.

— По-моему, раньше где-то здесь находилось учреждение какого-то культа. Помнится, у них были проблемы с местными, которые выступали против его строительства.

— «Безмолвный глас», ты про это? Основных членов этой группы, кажется, арестовали за мошенничество.

— Да-да. Их штаб сносили быстро, так что, может, это статуя или идол, оставшийся после них.

Лицо было огромным, но если присмотреться внимательно, то становилось очевидным: оно сделано человеческими руками, притом весьма неумело. Выглядело как деревянная фигура-манекен с наброшенной на голову белой тканью и ничуть не походило ни на Каннон, ни на Деву Марию.

— Ничем хорошим это обычно не кончается, когда извне приносят бутафорию туда, где уже есть своя вера… — едко заметил я.

Мивасаки поправил очки на носу и усмехнулся.

— Ну, не просто же так это называют вторжением. Идзава, ты погляди. Новенький прекрасно обходится без нас, старших!

— Ты на что это намекаешь?! — нахмурилась Идзава, а потом посмеялась.

Я не удержался и засмеялся вместе с ними. В их компании было сложно изображать суровость.

Мивасаки достал сигарету из нагрудного кармана, и я сделал то же самое. Прикурил от зажигалки, которую протянул Мивасаки, вернул ее ему с благодарностью и выпустил дым. Белые облака нависли над пышными горами.

— Расслабился наконец?

Я поднял голову, удивившись словам Мивасаки.

— Ты весь на нервах с тех самых пор, как мы добрались сюда.

Я помассировал складку между бровей, которую до сих пор не замечал, и вздохнул.

— Прости.

— Пустяки. Рокухара иногда становится тем еще тираном. Тяжело, наверное, расправить плечи, когда ты новичок и он гоняет тебя без передышки.

— Это точно…

— Рокухара… сказал тебе что-нибудь? — Мивасаки уставился на остатки заброшенной железной дороги. — Не помню, чтобы прежде он просил проверить еще одну деревню на обратном пути. Ты же после этого еще говорил с ним о чем-то, да? Рокухара временами кажется бездушным, но на самом деле он не такой.

— Ага, знаю.

Глаза Мивасаки за стеклами очков едва заметно метнулись ко мне. Над головой чирикнула птичка. Летний воздух пропитали звуки: в воде лопались восходящие пузырьки, ветер покачивал деревья.

— В этой деревне пропал кое-кто, связанный со мной и Рокухарой.

У меня не было особых причин посвящать их в разговор с Рокухарой, но я, не успев опомниться, выдал лишнего. Может, так на меня повлиял явный кансайский диалект, на котором говорил Мивасаки.

— Ясно, — коротко ответил он мягким тоном.

Я молча пожевал фильтр сигареты.

— Меня это тоже коснулось, — раздался голос со стороны купальни для ног. — Мой младший брат. Между нами разница почти в десять лет. Родители развелись, поэтому фамилии у нас разные. Он пропал в этой деревне в начале года. — Идзава вытянула ноги и поставила их на другой конец деревянной рамы. — Он учился в университете. Сказал: «Все разъезжаются по домам на зимние каникулы, но поскольку мне ехать некуда, займусь кое-какими полевыми исследованиями». Я говорила ему просто остаться со мной, но он ответил, что уже купил билет на ночной автобус. «Навещу тебя весной», — пообещал. С тех пор — тишина. А ведь я была уверена, что мы достаточно близки, чтобы он мог поговорить со мной, если его что-то мучило.

Мы с Мивасаки поджали губы. Я вспомнил список имен, который увидел в отчете о пропаже людей. Усудзуми Махито, двадцать один год. Идзава сняла черные ленточные заколки и начала отжимать мокрые волосы. Я прежде ни разу не слышал от нее таких слов, наполненных пессимизмом и исполненных жалости к себе. Но она выбрала это направление работы, прекрасно осознавая риски. Вероятно, у нее, как и у меня, была на то веская причина. Только, в отличие от меня, она умела держать эти чувства при себе. После исчезновения Мисаки я долгое время не находил в себе сил улыбаться. И лишь в команде с Идзавой и Мивасаки вспомнил, как это делается.

Рядом со мной, чуть ли не в упор к забору, стояла светло-голубая скамейка, почти выцветшая до белого цвета. Надпись на рекламном объявлении на скамейке, наверное, когда-то относилась к какому-то лекарству или пищевой добавке, но теперь ее почти не разобрать. Я затушил окурок о кренившуюся на бок урну-пепельницу и глянул на небо. Макушка идола почти касалась белых облаков. Почему-то начало казаться, что он стал немного ближе, чем раньше. Заметив мой взгляд, Мивасаки тоже посмотрел наверх.

— Основатели «Безмолвного гласа» считаются жуликами, но они были очень придирчивы к деталям, судя по тому, что звали к себе именитых чудотворцев и экстрасенсов, — сказал он, прикурив еще одну сигарету.

Дым натолкнулся на стекла очков, скользнул в сторону и медленно уплыл прочь.

— В Японии полно святынь и храмов на любой вкус. Но они обращались не только к обычным священнослужителям и спиритуалистам. Мне рассказывали, что они привлекали даже людей, в ком селились духи лис, призраки, фамильяры и прочее.

— Рассказывали? Кто?

— Моя мама, — невозмутимо улыбнулся Мивасаки. — Она была одной из их последователей. Даже однажды взяла меня с собой на собрание. Мы ехали по шоссе на автобусе с запада. Примерно в то время слухи про «Безмолвный глас» как раз начали набирать обороты. Кто-то приходил за помощью, утверждая, что их прокляло нечто страшное, но стоило гуру положить руки на их головы, как они говорили, что чувствуют себя «легче». Хотя это, скорее всего, было спланированное шоу с подставными лицами, — спокойно рассказал Мивасаки и, словно изображая безразличие, выдохнул облачко дыма.

— Похоже, у каждого из нас есть причины быть здесь… — пробормотал я.

— Это ведь очевидно, — выпалила Идзава. — Ты правда думаешь, что мы носились бы по стране, подвергая себя неизвестно чему, если бы не имели на то причин?

Идзава вытерла ноги небольшим полотенцем, которое достала из своей сумки. Подогнув колено, она начала просовывать пальцы в чулки. Мы с Мивасаки отвернулись.

— Как считаете, в других странах тоже есть организации вроде нашей?

— Конечно. В Америке, Китае, Союзе. В Германии, наверное, даже две — в Западной и Восточной. Наверняка так и есть.

— Как знать?..

— Слушайте… — пробормотал Мивасаки, посмотрев в другом направлении. — А статуя не стала ближе?

Так значит, мне не привиделось.

— Где? Где?

Идзава надела туфли, из-под ее ног до сих пор валил пар, и она присоединилась к нам и также задрала взгляд.

— Стала ближе или стала больше? Посмотрите на голову.

Смутный силуэт идола увеличился примерно вдвое. Но как это возможно? Я всматривался, думая, что это просто игра света, но потом понял: какая-то черная дымка цеплялась за голову статуи. Во мгле были глаза. Намного более выразительные глаза, чем вырезанные на статуе.

— Это… человеческое лицо?..

Это было угольно-черное лицо. Оно напоминало ребенка тем, как прижималось к шее идола и пялилось на нас. Дымка стелилась слоями, и в его толще проступало лицо, прорезанное глубокими морщинами, как у старика.

— Что это? Надо бы, наверное, связаться с Рокухарой.

— Это… может быть, местный бог.

Я все смотрел. Черная мгла не шевелилась.

— Про местного бога есть какие-то истории?

— Есть. Без деталей. Вроде бы типичное божество-хранитель — ками. Но, если память не подводит, его звали… — Идзава положила руку на подбородок. — Неизвестный бог…

Глаза в черной мгле моргнули. Я не мог поверить в то, что видел. Но бог повернулся к нам, закрыл морщинистые веки и снова открыл. Уставился на нас двоих. На Мивасаки и меня.

***

— Катагиси, что-то случилось?

Я обернулся на голос Мивасаки и увидел, что он с беспокойством смотрит на меня. Я снова устремил взгляд вперед, но ничего не изменилось. Это была та же грубо вырезанная белая статуя, какую я видел ранее.

— Нет, ничего…

— Ты, наверное, устал, — поморщился Мивасаки и затушил окурок о красную урну-пепельницу. — Во всяком случае, не похоже, что здесь что-то происходит. Придется идти к Рокухаре с пустыми руками.

— Ага.

Белые облака плыли по голубому небу. Единственным изъяном в спокойном окружении были остатки брошенной железной дороги. Во всей остальной сцене — ничего примечательного. Обычная японская глушь летом. На месте бывшей станции когда-то, должно быть, находился сквер. Неподалеку я заметил купальню для ног площадью примерно два метра, с деревянным каркасом. В ней бурлила минеральная вода землистого цвета.

— Сколько времени прошло с тех пор, как кому-то было дело до этой купальни? Никому уже не захочется использовать ее.

— Ты представь, сколько в этой воде бактерий.

Опустив взгляд, я увидел две влажные полосы на деревянной раме, будто кто-то совсем недавно ставил туда влажные ноги. Рядом на земле лежали черные ленточные заколки. На них не видно ни следа грязи.

— Хотя, похоже, местные все еще ходят сюда.

— Если залезть туда, обязательно что-нибудь подхватишь.

Мивасаки дело говорил.

— Ну ладно, пора возвращаться.

Я повернулся и вместе с Мивасаки начал спускаться по склону. Стрекот цикад заставил меня поднять голову. На зеленом склоне горы белел участок, словно облысевший, и из него выглядывала голова того самого идола.

2

Из ржавой красной трубы брызнула вода.

— Ох, горяченная! Она идет из самого источника, что ли? — вскрикнула Мияки, отпрыгнув назад, с ее руки капала вода. Попало даже на ее волосы — от прядей поднимался пар.

— Нечего совать руки куда попало. Вот ты и обожглась.

Я вздохнул, чувствуя, как гравий на неасфальтированной дороге вонзается в подошву моих ботинок.

— Так ведь на вывеске написано онсэн.

— Мы пришли сюда не веселиться, не забыла?

Из трубы, торчащей из каменной стены у подножия пологого склона, била струя горячей родниковой воды. Мияки трясла рукой, на которую попала вода. Выглядела совершенно беззаботной, точно студентка, отправившаяся делать полевое исследование. Что-то в этой сцене показалось мне до странного знакомым. Может, это дают о себе знать собственные воспоминания студенческих времен.

Я покачал головой и посмотрел на небо вдали, окаймленное мертвыми ветвями деревьев.

Япония, середина зимы — идеальный пейзаж мирной, безмятежной жизни. В солнечном свете голые деревья казались еще белее, а ветки и редкая листва с оставшимся тонким слоем снега наводили на мысль о пепелище. Меж стволов проглядывали рыжевато-бурые остатки когда-то тянувшегося забора, а за ними виднелась старая, заброшенная железная дорога.

— Место здесь намного запущеннее, чем я ожидала увидеть.

— Эта линия уже была заброшена, когда я приходил сюда два года назад. Сомневаюсь, что с тех пор здесь проводились хоть какие-то работы. Медленный, но верный упадок.

На месте бывшей станции осталось простое строение с навесом — доски на стальном каркасе, да и только. Место выглядело по большей части не изменившимся. На звеньях сетчатого забора трепетала самодельная, скрепленная скотчем табличка. Время ее не пощадило. Виниловое покрытие от дождя уже стало желтым. Бумага под ним размокла и испортилась. На надписи, сделанной темно-синим маркером, можно было разобрать лишь слова: «связи», «эта линия» и «здесь».

Груда земли и камни все еще лежали на путях, бульдозер заржавел настолько, что его изначальный цвет даже не угадывался. Там валялись бревна. Из земли торчали две колонны, похожие на красные трости. Почему-то они напоминали мне ворота тории.

— Эй, смотри. Там что-то есть, — сказала Мияки. Она ушла вперед на несколько шагов и теперь указывала на вершину горы перед нами.

— Что это?

Вглядываясь туда, куда указывала Мияки, я разглядел голову огромной белой статуи, выглядывающую между бурых гор. Голову накрывала вуаль, но складки ткани были прорезаны с одинаковыми промежутками, как у гармошки. Бугры и впадины на поверхности, по-видимому, изображавшие глаза, нос и губы, были такими смутными, что казались вырезанными произвольно.

— Это Каннон? Подожди, нет. Дева Мария, может?

— Есть еще статуи Марии Каннон. Во времена, когда христиан преследовали, нельзя было ставить в открытую статуи Девы Марии, поэтому их делали таким образом, чтобы при беглом взгляде можно было ошибочно принять за Каннон.

В любом случае эта статуя выглядела так, будто ее делал полный дилетант. Почти невозможно понять, какой объект поклонения она представляла. В моей голове всплыла строчка из отчета.

— Ты же знаешь, что где-то здесь стояло учреждение чего-то вроде культа? «Безмолвный глас». Культ распался, когда основателей арестовали по подозрению в мошенничестве.

— Тогда понятно. Если они убирались в спешке, могли оставить что-то после себя.

— Похоже, они собрали разных спиритуалистов со всей страны — от синтоистских и буддийских священников до тех, кто утверждал, будто одержим злыми духами. Зачем, спрашивается? Может, они просто хотели выглядеть более аутентично. Впрочем, возможно, именно такая статуя, не привязанная к конкретному объекту поклонения, лучше отвечала их нуждам.

— Катагиси… — Мияки с сомнением посмотрела на меня. — А разве хоть что-то из этого говорилось в материале дела?

— Я, э, изучал тему, — сказал я и качнул головой, словно сбегая от ее взгляда.

Откуда-то я знал эти сведения, но откуда — не мог вспомнить. Прочитал где-то? Нет. Увидел? Тоже нет. Но я точно про это слышал. В этом я был уверен.

Деревья на той горе уже сбросили все листья, остались лишь голые ветви. Наверное, поэтому заметить статую теперь было проще, чем в прошлый раз. Прошлый раз? А, точно. Я ведь уже видел ее, разве нет? Два года назад. Так почему тогда не вспоминал о ней, пока Мияки не указала на нее? С нашего возвращения из родной деревни Рокухары прошло порядочно времени, но если я до сих пор оставался настолько рассеянным, то те мучения, судя по всему, утомили меня намного сильнее, чем мне думалось.

Мияки не давила. Она отвернулась от горы и идола, повернувшись к заброшенной железной дороге.

— Как думаешь, что это за большой квадратный короб?

Под частично обрушившейся крышей стоял клочок площадью примерно два квадратных метра. Она была завалена грязью и мокрой опавшей листвой и выглядела брошенной.

— Как знать?..

Однако стоило мне это сказать, как в голове вдруг всплыло воспоминание о том дне, когда я приходил сюда несколько лет назад, — о деревянной раме, наполненной горячей минеральной водой землистого цвета, искрящейся на летнем солнце.

— Подожди… это купальня для ног. Там была купальня для ног.

— Купальня?

— По-моему, да… Но вода на вид была грязной, поэтому не думаю, что ею все еще пользуются…

Я помассировал пальцами виски. А точно ли это воспоминание отсюда? Не перепутал ли я его с каким-то другим местом?

— Катагиси, ты уверен, что был здесь раньше?

В глазах Мияки читалось не столько сомнение, сколько беспокойство.

— Уверен.

Я сел на выцветшую светло-голубую скамейку у забора. С тех пор как мы пришли сюда, моя память подернулась дымкой, будто какой-то туман застилал сознание. Мне казалось, что я забыл о чем-то важном. Я прикурил сигарету, чтобы заглушить непередаваемое чувство пустоты и паники, поднимающееся внутри меня. Мияки молча села рядом со мной.

— Я помню, что два года назад возвращался в Токио после одного дела, и Рокухара сказал заскочить сюда и проверить обстановку на обратном пути. Но я тогда был, можно сказать, новичком, и, наверное, изрядно устал. Поэтому воспоминания такие смутные, — оправдывался я, хотя она ни о чем и не спрашивала.

— Звучит ужасно. Рокухара уже тогда заставлял тебя работать до седьмого пота?

— Уже после того, как я женился на Мисаки, на самом деле.

Мияки криво улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, и это помогло мне облегчить нарастающее беспокойство.

— В последний раз ты был здесь один?

— Нет…

Пепел упал с кончика сигареты. Поискав пепельницу, я заметил простоватую красную урну-пепельницу, какие обычно встречаются у рёкан. В ней в дождевой воде цвета колы плавали три окурка.

— По-моему, я приходил сюда с двумя старшими агентами. Один был из Кансая, его звали Мивасаки… и женщина? Я сейчас не вспомню ее фамилию… Хотя нет, кажется, ее с нами не было. Мы, скорее всего, разошлись после первой деревни, и здесь оказались только я и Мивасаки.

— Не помню, чтобы встречала в офисе кого-то с фамилией Мивасаки.

— О, тогда ты, получается, про него не знаешь? Он был действительно хорошим человеком и всегда заботился о других, но у него появились проблемы с психическим здоровьем. Во время расследования того культа, о котором я недавно упомянул. Судя по всему, он вернулся сюда один и вовсе не по работе. После этого его отправили в бессрочный отпуск. Это, наверное, случилось до того, как ты присоединилась к нам.

Даже эта деталь словно исчезла из памяти и вернулась только сейчас, когда я проговорил ее вслух. Я отчетливо помнил Мивасаки. Его мягкая манера речи, добрые глаза за стеклами очков. То, как он присматривал за мной, когда я был новичком. Почему же я забыл о нем?

— А другой агент? Женщина?..

— Пропала.

— Это кажется важным.

— На нашей работе такое случается.

Я затушил окурок о кренившуюся на бок урну-пепельницу.

— Ты уверен, что с этой деревней все в порядке?..

— Если серьезно, то тут нет ничего, что достойно упоминания. В самой деревне так точно. Она настолько непримечательная, что я даже не могу ничего вспомнить о ней. Вот и все.

До меня дошло, что я будто бессознательно пытался убеждать. Мияки распрямила плечи, затекшие после поездки на автобусе, и глубоко вздохнула.

— Ну, мы пока не наткнулись на жителей деревни, и ничего странного до сих пор не случилось. Может, здесь и правда ничего не происходит.

— Так-то оно так… но все эти пропажи людей. И загадочный свет, после которого все и началось. Опять же, культ. Явной связи между ними не прослеживается, но по крайней мере есть достаточно зацепок. Здесь также пропала Мисаки.

— Да, судя по отчету…

Мияки посмотрела вниз. На ее лицо опустилась тень. Я мигом вскочил на ноги, чтобы развеять неприятную атмосферу.

— Ну ладно, давай, как всегда, начнем с расспроса местных. После этого можем запросить у Рокухары разрешение проверить, что осталось от бывшего учреждения «Безмолвного гласа». Нам так или иначе придется выйти к людям в деревне и одолжить телефон.

— Неудобно, правда? Когда оказываешься там, где со связью туго. — Мияки достала портативную игровую приставку из своего портфеля и показала мне. — Это маленькое устройство годится лишь для игр. Странно, не находишь? Казалось бы, куда полезнее сделать портативными вещи действительно практичные, скажем, телефон?

— Наверное, бесполезные вещи сделать проще, чем полезные.

— Или, может, на такие вещи закрывают глаза именно потому, что от них нет никакого толку?.. — пробормотала Мияки под нос.

Я попросил ее повторить, но она не ответила.

— Так что, пойдем? — сказал я.

Мияки тоже поднялась. На вершине бурой горы по-прежнему виднелась голова гигантского идола. Ориентира лучше не придумать. Мы, скорее всего, будем там в два счета. Но пока я смотрел на гору, почувствовал, как ноги наткнулись на что-то менее твердое, чем гравий.

Я опустил взгляд. На земле валялись разбитые очки. Осталась только оправа. Линзы выпали. Тонкие серебряные дужки пробудили воспоминание о мягких глазах. Слышал, Мивасаки приютили где-то поблизости после приступа. Может, с этой деревней все-таки и правда что-то было не так. На одно мгновение перед глазами встала черная дымка.

Я прогнал эти блуждающие мысли. Мы как раз пришли сюда для расследования.

Чуть дальше, неподалеку от сломанных очков, я заметил еще что-то небольшое, треугольной формы, тоже застрявшее в грязи. Маленькая черная ленточная заколка, какие можно увидеть на работницах отеля. Было видно только металлическую застежку и уголок самого украшения. Я невольно сделал шаг к вещице, но голос Мияки, призывавший поторопиться, остановил меня. Я тут же отвернулся.

3

Эта деревня выглядела так, будто про нее забыли после войны.

Тут и проложенных дорог почти не было. Скорее уж это были полосы сухой земли, с двух сторон зажатые нависшими кронами; лишь изредка между деревьями попадались покосившиеся дома.

— Удивительное место. Почти ничего из этого на карте нет. Если не считать железнодорожную станцию, все вокруг здесь отображается как сплошной лес, — пробормотала Мияки в изумлении, развернув пожелтевший путеводитель.

— Сложновато будет расспрашивать жителей, если расспрашивать тут в принципе некого.

Осмотревшись, я заметил красный почтовый ящик высотой примерно по мои плечи. Рядом, скрытый в тенях, стоял небольшой табачный магазин, настолько маленький, что его можно ошибочно принять за телефонную будку. Кажется, там мы сможем одолжить телефон.

Обойдя магазин, я обнаружил внутри старика, его кожа была такой темной, что почти сливалась с деревянным прилавком. Мне казалось неправильным ничего не купить, поэтому я попросил пачку сигарет. Владелец продвинул вперед розовый телефон вместе с пачкой сигарет, не улыбнувшись и не нахмурившись. Я поднес трубку к уху и набрал Рокухару, но тот не отвечал. В витрине, помимо пачек коротких Hope, Golden Bat и MINE, лежали и ряды сувениров, явно не имеющих отношения к этой деревне: куклы кокэси и инухарико из папье-маше.

Мияки ответственно приступила к работе, начав с владельцем разговор по пустякам. Мужчина сидел за стеклом. Наблюдая, как они общаются через маленькое отверстие внизу стекла, через которое передаются пачки сигарет, я подумал о тюремном свидании…

«Я будто навещаю кого-то в тюрьме…»

Кто это сказал? Это был женский голос. Давно. Но слова принадлежали не Мисаки и не кому-то из знакомых. Так где я это слышал? И от кого? Помню, был в какой-то глуши, как эта, и женские волосы до плеч, собранные черной ленточной заколкой…

— Да, это Рокухара.

Мои мысли прервал знакомый монотонный голос Рокухары.

— А, Рокухара… Это Катагиси… Пока отклонений не наблюдается, как и прежде. Однако для верности мы хотим проверить жилой район и место, где стояло здание культа, ты не против?

Я услышал смех Мияки и владельца магазина. На лице сурового старика за стеклом появилась слабая улыбка.

— Знаю я вас, городскую молодежь, — любите иногда выбираться на природу. Но поверьте мне, «иногда» — уже с лихвой. Поживите-ка тут. В дом то и дело лезут змеи и хорьки.

Плечи старика затряслись, между его загорелых пальцев была зажата сигарета. В его сдержанном смешке и в манере зажимать сигарету между средним и безымянным пальцами было что-то странно знакомое. Но я был уверен, что раньше не ходил в этот табачный магазин и не встречал этого старика. В прошлый раз, по-моему, мы просто осмотрели заброшенную железную дорогу и отправились домой.

— В чем дело? — глухо прозвучал голос Рокухары из трубки.

— Ничего… Просто… — Я все раздумывал, стоит ли сказать. — Я ведь здесь… во второй раз, да?

После мгновения молчания Рокухара сухо ответил:

— Наверное.

Телефон звякнул, требуя еще монетку в десять йен. Я собирался отнять трубку от уха и сказать Рокухаре, что завершаю звонок, когда он снова заговорил, только в этот раз едва слышно:

— Перед госпитализацией в этой деревне Мивасаки спрашивал то же самое.

Прежде чем я успел попросить Рокухару повторить, обезличенный роботизированный голос сообщил, что звонок завершен. Я положил трубку на место, стараясь скрыть свое замешательство.

— Уж поверьте, в этой деревне смотреть не на что. Горячий источник, разве что, только он постоянно битком набит дедами и бабками.

Мияки и старик все еще общались.

— Но храм-то точно должен быть, нет? В таком месте. Мне они очень нравятся.

Зарплату она определенно отрабатывала.

— Нет, такого у нас нет, — проворчал старик, положив руку на подбородок. — Ни статуй, ни храмов. Когда их возводят, все начинают молиться строениям, а не самому богу. Наш бог присматривает за нами и без всего этого. Вот что самое главное.

Старик постучал сигаретой о край пепельницы, стряхивая пепел. Выходит, в этой деревне не было ложных идолов. Я пока не услышал даже имени бога, которому здешние жители, вроде бы, поклонялись, не говоря уже про местные предания. Мияки посмотрела в мою сторону. Кажется, расследование нам предстоит трудное. Сейчас нам оставалось только пойти к зданию бывшего культа.

***

То, что осталось от «Безмолвного гласа», мы нашли почти сразу же.

Это был единственный участок горной дороги, укрытый мрачным лесом и заасфальтированный. Таблички по-прежнему предупреждали: «Частная собственность, посторонним вход запрещен». Пока мы поднимались, я всматривался в похожие на янтарь пятна света, сочившиеся сквозь листву. В этом свете стояли огромные ступни, укрытые подолом длинной-длинной робы. Это был тот самый идол, которого мы видели с заброшенных путей.

Мы с Мияки подошли, чтобы взглянуть поближе. Как я и думал, сделана статуя кое-как. Похоже, вырезать пальцы сочли излишним трудом, поэтому подол робы нарочно вытянули вперед неестественным образом, и это удлинение напоминало перегородку гармошки. Статуя довольно сильно пострадала от времени, подверженная ветру и дождю, и во мне появилось беспокойство, что она может рухнуть. Никакого величия в ней не наблюдалось. На растрескавшемся асфальте лежало упавшее дерево. За ним находилась большая каменная лестница.

— Наверное, это оно… — пробормотала Мияки.

Среди деревьев и окруженное железным ограждением стояло трехэтажное здание желто-коричневого цвета.

— Выглядит как отель, скажи? — произнесла она.

— И правда…

Небольшие окна в западном стиле тянулись через равные промежутки по фасаду, заросшему плющом. Дверь, по-видимому, главного входа, была сорвана с петель, а проем уходил во тьму. Из-за здания выглядывал торс гигантской статуи, ветер перебирал жутковатую гамму в осколках витражных стекол. Территория за лестницей была окружена крепкой оградой. Кажется, пробиться туда нам не удастся.

— Может, получится зайти сзади, — сказал я и, подав знак Мияки, пошел по звериной тропе, которая, казалось, огибала здание по кругу. Мы продвигались через лес, следя за тем, чтобы не увязнуть в грязи, но я так и не нашел мест, где ограждение бы отсутствовало.

— Что за религия была у «Безмолвного гласа»? В чем там была суть? — Мияки забралась на торчащий валун, тяжело дыша.

— Все эти культы в конце концов оказываются одинаковыми. Просто красивая обертка, а так все сводится к деньгам… Хотя их фишка, как говорили, была в изгнании злых духов и что-то вроде спасения.

— «Безмолвный глас» — странное название для культа.

— Наверное, оно значит: «Молчи и слушай слово божье».

— Также в христианстве, насколько я знаю, есть что-то про то, что нельзя произносить напрасно имя бога.

Усик плюща, отяжелевший от бурых ягод и выступающий прямо на тропу, коснулся моей щеки.

— И еще в этой деревне не поклоняются идолам. Думаешь, здесь есть какая-то связь?..

— Трудно сказать…

У меня тоже появилась одышка. За свою карьеру я повидал множество искаженных божеств, вобравших в себя самые разные верования, но в этом боге было нечто, что выбивалось из привычного. Тут не хватало определенности, чтобы ухватиться за что-нибудь. Как дымка.

— В любом случае «Безмолвный глас» уже распущен, — сказал я, проведя черту в нашем разговоре, и ускорился.

Перед нами оказалась спина идола. Похоже, мы пришли к другому концу здания.

— Можно спросить кое-что странное? — произнесла Мияки сзади. — Твоя жена не состояла в этом культе?

Я почувствовал удар в районе сердца, как от холодной руки.

— Нет, — просто ответил я.

Мияки больше ничего не сказала.

— Но я раньше задавался вопросом, — признал я наконец, не в силах вытерпеть то ли молчание, то ли завывание ветра. — Остатки «Безмолвного гласа» все еще находились здесь в то время, когда Мисаки предположительно пропала, и я невольно задумался: не примкнула ли она к ним? Ее что-то тревожило…

Свет от солнца просачивался через сохранившиеся витражи, бросая радужные тени под наши ноги.

— После пропажи я разбирал ее шкафчики и нашел рецепт от психотерапевта. У нее, оказывается, были галлюцинации, но она мне об этом не рассказывала. К тому же она родом из той странной деревни. Возможно, ей что-то мерещилось. Нечто, во что, она знала, я бы не поверил.

Тогда я ничего не замечал. Но что сейчас? Предположительно, в этой деревне исчезла Мисаки. Почему же я не вспоминал об этом, когда мы были в ее родной деревне?

— Так ты думаешь, она могла обратиться к религии?

— Видимо, посчитала, что толку от культа будет больше, чем от меня.

Я хотел, чтобы это прозвучало как шутка, но голос сорвался на хрип.

— Ты винишь себя в ее пропаже? — Шаги Мияки стали громче. Она подошла ко мне сзади и встала рядом. — Когда человек пропал, его уже не спросишь о причинах. Да, легче винить себя в случившемся, чем выяснять правду. Но это ничем не отличается от того, чтобы навесить на загадку любое случайное объяснение, лишь бы самому стало спокойнее.

Мияки уставилась прямо на меня.

— Иногда ты бываешь тем еще деспотом, знала? — сказал я.

В этот раз у меня получилось посмеяться. Я подумал, мы пойдем в одном темпе, но в какой-то момент Мияки вырвалась вперед.

— Можно мне тоже спросить кое-что странное?

— Что?

Я размышлял об этом с самого заточения под землей в родной деревне Мисаки. Мияки не впервые приходит мне на выручку в сложной ситуации, но тот случай чем-то отличался от остальных.

— Помнишь, когда мы были в подземке, и меня зажал в угол проклятый, ядовитый бог? Ты выскочила вперед и заслонила меня. И бог повел себя так, будто испугался. Ты же не какой-нибудь потомственный, скажем, экстрасенс?

Мияки моргнула, а после захохотала.

— Экстрасенс? Я?

Судя по тому, как громко Мияки смеялась, она явно считала сказанное мною полной нелепицей.

— Не смейся. Так оно выглядело со стороны…

— Ну, ты точно не в ту степь поехал.

— Значит, ты просто блефовала?

— Нет… не совсем так.

Мияки по-прежнему улыбалась, но выражение ее лица слегка напряглось.

— Тогда в чем дело?

— Этот бог питался страхами людей, верно? У меня их нет. Теперь — нет.

— Теперь?..

Я ударился носком о что-то, из-за чего едва не споткнулся. Это оказался розовый рюкзак, приваленный к торчащему из земли корню. Я присел и стряхнул грязь с нейлоновой поверхности. На рюкзаке был рисунок какого-то мультяшного зеленого кролика.

— Что это? Выглядит как из прошлого столетия.

— Ну, я бы так не сказала. — Мияки присела рядом со мной. — Это персонаж из детского мультика, вышедшего этой весной. Хотя взрослым персонаж тоже понравился, и многие купили товары с ним для себя.

Выходило, что рюкзак потеряли по крайней мере в этом году. Однако эта гора была не из тех, что привлекают туристов. К тому же просто взять и вот так забыть рюкзак? Может, кто-то из местных зашел сюда и упал, ему понадобилась помощь экстренной перевозки, а рюкзак пришлось оставить. Не исключено. Но опять же, вряд ли местные взяли бы с собой столько вещей, что понадобился целый рюкзак. Возможно, на кого-то внезапно вышел медведь или дикая собака, и он в панике отбросил рюкзак и бросился бежать. Пожалуй, это наиболее правдоподобное объяснение.

Через некоторое время мы снова оказались перед каменной лестницей. Мы обошли здание.

— Наверное, пора закругляться. Не хотелось бы натолкнуться на диких зверей, — сказал я.

Мияки вдруг застыла. Вспомни солнце, подумал я. Но нет, дело было не в звере. У меня тоже перехватило дыхание.

Когда мы только пришли сюда, я не обратил на это внимание, но среди голых коричневых деревьев мелькали цветные пятна, которым здесь было не место. Небесно-голубая куртка висела на толстой ветви. Темно-багровая сумка втиснута в дупло. Оранжевый свитер под сухими листьями, почти выцветший до серого от плесени. Черно-белые кеды в клетку, застрявшие между вывороченных корней.

Вокруг нас разбросаны доказательства, что здесь были люди. Идол возвышался над нами, над деревьями, и смотрел вниз на утраченные непойми кем вещи.

4

Мы с Мияки изрядно вспотели к тому времени, как спустились с горы. Пот ощущался как ушат холодной воды, вылитый на голову, грязь, цеплявшаяся за обувь и брюки, казалась тяжелой, как свинец, и затрудняла движение.

— Что это за груда вещей такая?..

— Это может прозвучать глупо… — пробормотала Мияки, напряженно улыбнувшись. По ее лицу сразу стало ясно: мне не понравится то, что я услышу. — Но ты же не думаешь, что бог этой деревни превращает людей в деревья?

— Да брось…

Я попытался найти хоть какое-нибудь доказательство, способное опровергнуть это предположение, но в голову сразу ничего не пришло. Вокруг здания культа было разбросано полно утерянных вещей. И пропавшие здесь люди исчезли без следа. Может, Мивасаки своими глазами увидел, как человек превращается в дерево. Это бы объяснило его помутнение рассудка. Я вспомнил длинный список пропавших и постарался не дать воображению взять верх над собой.

— Последний раз многих из пропавших видели у заброшенной железной дороги. Не помню, чтобы говорили, будто кто-то ушел в горы, так что, скорее всего, это не деревья… — произнес я так, будто знал, о чем говорю.

Во мне не было стопроцентной уверенности, но, к счастью, Мияки не настаивала на своем и начала стряхивать с себя грязь. Мы медленно тащились по бесконечной проселочной дороге.

— Было бы здорово привести в порядок хотя бы одежду. И я бы не отказалась заодно умыть лицо и руки…

— Это точно.

Я заметил двухэтажный дом с черепичной крышей в старинном стиле, погребенный в плывущем облаке зелени. В глаза бросались шелушащиеся стены, и я задумался, не заброшен ли дом, но с веранды на втором этаже свисал темно-синий плакат. Удивительно, но на плакате было написано: «Проживание без питания и дневной спа-доступ». На примыкающем деревянном сарае были закреплены вытяжной вентилятор, газовый счетчик и выцветший огнетушитель. Сквозь матовое стекло двери виднелась древняя стиральная машина старого образца.

— Это гостиница и прачечная в одном флаконе?

Со стороны гостиницы, неся мешок мусора, вышла женщина в возрасте. Она улыбнулась и кивнула, когда заметила нас. Я обратился к ней:

— Простите, мы не останемся здесь на ночь, но можно ли просто воспользоваться стиральной машиной?

Я понадеялся, что внутри будет хотя бы раковина. Пожилая женщина, по-видимому, хозяйка гостиницы, великодушно кивнула.

— Конечно, конечно. Но на улице холодновато, поэтому можете подождать в вестибюле.

У нас не было возможности постирать весь костюм, но мы хотя бы счистили грязь и бросили в стиральную машину все черное. Когда я всунул несколько монет и нажал на кнопку, раздался пронзительный писк, и машина вернулась к жизни с таким шумом, что я начал волноваться, не развалится ли она.

— Ну что, поспрашиваем немного, пока отдыхаем?

— Хорошая мысль. Мы пока ничего не знаем про бога этой деревни или местную веру.

Пространство сразу за дверями гостиницы больше напоминало старый предбанник, чем вестибюль рёкана. С изогнутой деревянной стойки свисали прокатные полотенца. Рядом стояла витрина, вся в известковом налете, и она была заставлена бутылками пива и апельсинового сока. Из массажного кресла, накрытого пожелтевшим мебельным чехлом, наружу выбивался поролон, а на поверхности какого-то непонятного объекта в глубине — большой выдолбленный ствол дерева — лежал слой пыли. Место-то, похоже, и правда заброшено.

Я потер руки, чтобы согреться, — пот и вода, которой мы промочили одежду, начали испаряться. Хозяйка выглянула из-за стойки.

— Вы здесь исследуете местную религию?

Я уставился на старушку с широко раскрытыми глазами. Даже Мияки, казалось, была ошеломлена.

— Оно всегда так, когда показываются люди в костюмах. Вы из Токио, полагаю?

Женщина равнодушно складывала полотенца. Я не мог вспомнить, чтобы в материалах упоминались агенты, которые бы забирались так далеко и опрашивали жителей деревни, однако для доступа к любой информации по этому делу требовалось пройти множество запутанных бюрократических процедур. В архиве подразделения могли храниться документы, которые мы еще не видели.

— Иногда гору здесь называют горой Фудураку, — сказала женщина, запихивая на полку стопку тонких, жестких на вид полотенец.

Мияки понимающе кивнула.

— Это японское название Поталаки, верно? Мифическая буддийская гора, что, как говорят, находится в южной Индии. В Японии есть одноименный храм.

— Все так, но у названия нашей горы другой источник. Люди вашего возраста, наверно, уже не знают об этом, но раньше существовал обычай под названием Фудураку Токай.

— Это когда высокопоставленный монах-аскет жертвует собой, верно? Выходит в море на лодке в один конец, чтобы принести соотечественникам просветления и спасение?.. Но тут поблизости нет моря, — включился я в разговор.

Женщина сухо улыбнулась.

— Да, вы правы. Но Фудураку — это просто эвфемизм. Если говорить по существу, то эта гора когда-то была убасутэ.

Мы с Мияки поджали губы. Убасутэ. Я слышал об этом раньше. Практикуемый в бедных деревнях по всей Японии, этот обычай состоял в том, чтобы бросать немощных престарелых и больных жителей в горах. Но он никогда не казался чем-то реальным*.

[П/П: Обычай убасутэ описывается лишь в легендах, но подтверждений ему не нашли.]

— Не поймите меня неправильно, убасутэ здесь не проводили. Эта деревня создана престарелыми и больными, кого бросили.

Женщина положила руки на витрину, не заботясь о том, что оставит отпечатки пальцев на стекле.

— Давным-давно буддийский монах из здешних краев предпочел посвятить себя аскетической практике и уединиться в горах. Однажды он набрел на пожилую пару, которых бросили в горах умирать. Они едва выживали, питаясь ягодами и дичью. Монаху стало жаль их и предложил приют в своем храме. С того дня, всякий раз, когда там оставляли больных или пожилых людей, монах приходил им на помощь, и вскоре их стало так много, что они образовали собственное поселение.

Чайник на маленькой буржуйке за стойкой начал свистеть.

— Храма уже не хватало для всех, поэтому монах и брошенные люди спустились с горы и обосновались на этом месте, где теперь стоит деревня. Окруженные горами, они, видимо, посчитали, что никто их не найдет.

Женщина подняла чайник, немного потрясла его, затем поставила обратно.

— В деревню бежали те, кто не мог вернуться к себе. Одни из-за болезней. Про других говорили, будто они одержимы злыми духами — времена тогда были суеверные. Когда деревня начала разрастаться, монах провел молитвенную церемонию. Он не строил большие храмы или статуи Будды, потому что это привлекло бы внимание чужаков. Вместо этого он просто помолился, чтобы деревня смогла существовать вечность, и чтобы никто никогда не узнал про нее.

— Так вот почему Неизвестный бог… — вырвалось у меня.

Бог этих земель, судя по всему, услышал молитвы монаха. Он просил спрятать это место от остальных. Похоже, вот почему мы не смогли найти следы. Вот почему загадка не решалась, сколько бы агентов мы ни отправляли. Словно действовали некие силы, отводящие внимание. Хозяйка гостиницы по-прежнему сухо улыбалась, но ее взгляд стал острее.

— Поэтому мы все выступали против, когда к нам пришли и начали настаивать на строительстве того огромного здания и статуи. Вам не кажется, что это похоже на плевок в лицо нашему богу? И все для того, чтобы заманивать слабых и упавших духом со всей страны. Будто издевка над тем, что олицетворяет наш бог, — выплюнула она.

Мияки уклончиво улыбнулась. Женщина, видимо, заметила нашу реакцию, потому как смягчились ее взгляд и она сама.

— Думаю, стирка отнимет у вас еще какое-то время.

Женщина порылась под стойкой и достала тетрадь. Это была тетрадь в линейку, из тех, какими пользуются учащиеся, но края у нее потрепались, а корешок местами облез. От солнца обложка выцвела почти добела.

— Наши посетители иногда оставляют записи. Не хотите взглянуть? Это скрасит ожидание.

Я взял потрепанную тетрадь из рук женщины. На обложке было написано «Январь, 97—». Я листал страницы, Мияки смотрела из-за моего плеча. Внутри тетради не было ничего особенного. Просто комментарии от постояльцев. Были здесь бессмысленные и пафосные, написанные будто бы поэтами и витиеватым почерком. Другие, скорее всего, оставленные молодыми студентами, содержали на удивление хорошо выполненные рисунки персонажей из манги, которой я прежде не видел.

«Горячие источники — просто класс. Мы обязательно приедем сюда снова».

«Это самое настоящее скрытое сокровище!»

«Мы приедем в следующем году, и через год тоже. ОБОЖАЮ это место!»

«21 авг., ’02 — первое посещение».

Большинство записей казались ничем не примечательными, но одна выделялась необычайной прямотой: выцветшими, прерывистыми чернилами шариковой ручки там было указаны лишь дата и число посещений. Мияки, должно быть, заметила, куда я смотрю, и тоже сосредоточилась на той же строке.

— Этот посетитель, похоже, был частым гостем… Он словно испытывал себя, сколько раз сможет приехать сюда за один год…

Такое чувство, будто я уже видел этот почерк.

— Что это, как думаешь? «ММ». Тебе не кажется, что это инициалы того, кто оставил эту запись?

Рядом с записью, в месте, куда указывал палец Мияки, действительно была зигзагообразные каракули. Я листал страницы. Нашел и другие записи, сделанные тем же почерком.

«13 окт., ‘02, второе посещение».

«2 янв., ‘03, третье посещение».

Рядом со всеми такими записями были одни и те же инициалы. Что-то в датах и количестве посещений привлекло мое внимание, хотя смысла в них не особенно-то и много. Зачем кому-то понадобилось непременно отмечаться, и при этом писать так мало? Я держал пальцами потрепанную, чуть ли не рвущуюся страницу и с интересом уставился на запись. Свет проступал сквозь бумагу с обратной стороны. Очевидно, кто-то сильно нажимал на страницу. Я перевернул ее.

«21 фев., ‘03, четвертое посещение.

Сколько раз был здесь ты?»

Две короткие строки записаны настолько большими буквами, что занимали почти всю страницу.

— Надо же, кто бы это не был, место сильно ему приглянулось… Жаль только, что всего четыре посещения. Почему не пять? Не десять?.. — разочарованно хихикнула Мияки.

Я, однако, не мог с ней согласиться. Я ни слова не произнес. Не потому, что странная надпись произвела на меня огромное впечатление. А потому, что я наконец вспомнил, кому принадлежали эти инициалы и почерк. Мивасаки Манадзи. Мой бывший наставник, который все еще, как я слышал, восстанавливался после психического срыва в этой деревне. Я позабыл его голос. Но теперь слышал его в своей голове. Сколько раз я был здесь?

Я со стуком положил тетрадь на стойку.

— Мияки, жди здесь.

Пришли воспоминания об обветшалой купальне для ног у заброшенных путей.

— Хотя нет, лучше, наверное, держаться вместе. Иди со мной.

Я уже направился к выходу. Мияки в замешательстве последовала за мной.

— Куда мы идем? Катагиси!

— Снова к железной дороге.

ᅠ

К тому моменту как мы поднялись по крутой дороге, я почти полностью выдохся. Прямо сейчас волноваться надо было о другом. С каждым нашим шагом деревья будто перешептывались, отбрасывая густые тени в вечернем свете. Птицы осыпали нас криками. Я шел с упрямой сосредоточенностью, все ускоряя шаг и лишь изредка проверяя, не отстала ли Мияки, — она тяжело дышала, но держалась рядом. Все ближе подступали верхушки ворот тории, торчавшие из того, что осталось от оползня на заброшенных путях. Я остановился, заметив скамейку, приваленную к забору.

— Катагиси, в чем дело? Расскажи мне, пожалуйста.

Я не мог найти слов.

— Это… это ведь мой второй раз здесь, да?..

Я увидел прямоугольную деревянную раму, почти заполненную темными влажными листьями.

Я ускорился еще сильнее и чуть не навернулся. Земля была еще мокрой от остатков снега. Черная ленточная заколка зарыта в землю. Я знал того, кто носил эту заколку, ведь так? Голову внезапно пронзила боль, будто в мозг вонзили железный шампур. Перед скамейкой валялись сломанные очки.

— Идзава… Мивасаки…

Голова, казалось, вот-вот взорвется. Мияки подхватила меня за плечо. Я даже не осознавал, что чуть не рухнул. У меня возникло ощущение, будто что-то наблюдает за мной сверху. Я обхватил руками голову, взгляд упорно держал прикованным к земле. Если взгляну наверх, то уверен, увижу идола, выглядывающего из-за гор и смотрящего вниз. А также лицо в виде морщинистой черной дымки, цепляющееся за статую.

— Неизвестный бог…

Такой была правда. Суть не в том, что бог этой деревни оставался никому не известным. А в том, что он хранил свою тайну, стирая каждого, кто сталкивался с ним, — без следа.

5

Ужасная головная боль немного отступила.

Я понял, что Мияки теперь гладила меня по спине. Я покачал головой, ощущая слабость, и встал. Невольно бросив взгляд, я заметил идола, возвышавшегося над голыми ветвями, тонкими, как иглы. Те, кто собирался рассказать о существовании неизвестного бога, исчезали. Куда-то. Бог забирал их в какое-то место, о котором никто не знал? Делал ли он так, что этих людей не могли воспринимать, как я не мог вспомнить Мивасаки и Идзаву? Или он делал что-то похуже? Нечто за гранью человеческого понимания?

— Мисаки…

Я все еще помнил ее имя. Родинку в форме капли, из-за которой она выглядела грустной даже когда улыбалась. Хрипоту ее голоса, когда она тихо произнесла: «Я действительно заслуживаю счастья?».

Я вытер пот и впился взглядом в расплывчатые очертания статуи в небе. Скрывать тех, кто сам хотел исчезнуть, — это еще можно понять. Но что насчет тех, кто не хотел?.. Или… В груди поднялась паника. А если Мисаки хотела исчезнуть?

— Если… если… если…

Я покачал головой, будто чтобы развеять свои страхи.

— Мияки, сходишь со мной?

Едва ли мы сможем тягаться с богом, способным без всякого труда стирать людей из самого существования, но вдвоем у нас шансов все же больше, чем поодиночке. Или по крайней мере я хотел в это верить.

— Сходить с тобой? А я что, по-твоему, делаю?! Я, между прочим, бежала вверх за тобой! — раздраженно засмеялась она.

Я узнал этот смех. Он по-прежнему был знаком. Все в порядке.

— Куда мы пойдем? — спросила она.

— На гору Фудураку. Докопаемся до сути «Безмолвного гласа».

ᅠ

С наступлением сумерек обветшалые руины потускнели и стали казаться нереальными, будто постепенно растворялись во тьме.

Мы продвигались вперед, пробираясь среди брошенных вещей тех, кто пропал; круг света от моего фонарика-ручки метался, как испуганный взгляд. Между проржавевшими железными прутьями торчали голые ветви, точно клинки.

— Что теперь?

Я поискал самый ржавый участок ограждения и ударил по нему ногой. Звук эхом прокатился через гору. После третьего удара железное ограждение завалилось. Хлипкий замок и цепи упали на землю с лязгом. Похоже, здесь были ворота.

— А ведь ты госслужащий.

— Даже если бы не был, взлом и проникновение все равно незаконно.

Лестница за поваленной секцией ограждения шла дальше и вела к зданию. Мияки выглядела размытой во тьме. Проверив, что она все еще рядом, я начал взбираться по треснувшим каменным ступенькам.

Слышалось, как гравий впивался в подошвы моих ботинок. Ночной ветер иногда разносил крики птиц. Вскоре мы оказались перед покрытым плющом зданием в западном стиле. Дверь на входе слетела с петель, изнутри просачивался мрак. Я положил руку на толстую деревянную дверь и медленно толкнул ее вперед.

Вырвался запах опавших листьев и пыли. Мы с Мияки переглянулись и вошли.

Внутри оказалось пусто. Это даже помещением не назвать, скорее зияющий разлом между облупленными досками и оголенной землей внизу и остатками плитки, рассыпанными сверху, будто парша. Под разбитыми окнами громоздились скамьи, сложенные как баррикады.

— Часовня?

— Возможно.

В окнах виднелись контуры уцелевших витражей. Днем они переливались цветами, теперь же стали цвета ночи. Лунный свет струился сквозь прорехи в прогнившем от дождей потолке. Он тоскливо выхватывал из темноты стол и два стула, стоявшие на пропитанном влагой полу и словно все еще ждущие гостей. Мне почти чудилось, что на одном из стульев кто-то сидит и сейчас обернется к нам. По спине пробежал холодок.

— Ну, все тут выглядит нормальным, — сказал я, отчасти пытаясь убедить себя, но Мияки ответила мне зловещим и напряженным голосом.

— Нет, есть что-то странное…

— Странное?

— Тот стол… Он слишком узкий. И посередине проходит какая-то линия. У стульев нет спинок.

Присмотревшись, я понял, что Мияки права. Стол казался примерно вдвое меньше, чем должен быть, а стулья с заплесневелыми подушками косились на бок. Такое ощущение, будто изначально они были приставлены к стене, а потом их убрали и поставили сюда.

— Может, они стояли в исповедальне. В тесном закутке много времени не проводишь, поэтому отпадает нужда в спинках. А на столе будет перегородка, которая отделяет священника и прихожанина.

— Ну не знаю…

Я уже собирался сказать, что эта версия притянута за уши, но через мгновение заметил деревянное отделение, похожее на старинную телефонную будку, в самом конце часовни. Она была украшена гравюрами в западном стиле и на вид вмещала двух взрослых людей. Мияки встала в победную позу.

— Рад, что хотя бы тебе весело, — проворчал я.

Я пошел к будке, избегая светильников и деревянных балок, свисающих с потолка.

У исповедальни были двустворчатые двери с резной рамой сверху. Раму украшал мотив лилий. Я нерешительно положил руку на двери. Они распахнулись без сопротивления. Изнутри вылез паук размером почти с мою ладонь, из-за чего я едва не закричал.

— Вроде бы пусто.

Я направил луч фонарика внутрь и обнаружил, что одна секция пола отличалась от другой цветом. Эта часть была металлической.

— Люк? — спросила Мияки, заглядывая из-за моего плеча.

Я присел и смахнул пыль. Нашелся выступ, за который можно было зацепиться — ну, по крайней мере так оно выглядело. Я поколебался секунду, а потом взялся пальцами и потянул на себя со всей силы. Люк оказался таким тяжелым, что я боялся сорвать ногти, но он все-таки начал медленно приподниматься. Когда он распахнулся до конца, от отдачи я чуть было не упал на спину, но Мияки успела схватить меня за плечо и удержать. Луч фонарика, оставленного на полу, высветил в глубокой темноте уходящую вниз лестницу. Это был подземный ход.

— Нам нужно спускаться туда?

— Выбора у нас особо нет.

В моей памяти все еще были свежи ужасы, виденные в родной деревне Рокухары, но мы были связаны здесь по рукам и ногам. Я положил ладони на стены с двух сторон и начал очень осторожный спуск в подвал.

Я вытянул носок обуви перед собой и наткнулся на твердую поверхность. Лестница кончилась.

— Видишь что-нибудь? — спросила Мияки из-за спины.

Стена здесь, внизу, ощущалась сухой и ненадежной, словно сделана она из накладывающихся друг на друга листов бумаги. Возможно, это была перегородка или раздвижная дверь. Пальцы нащупали нечто похожее на выключатель. Я щелкнул им, сомневаясь, что электричество здесь вообще есть, но, к моему удивлению, яркий свет тут же ударил по глазам. Когда зрение прояснилось, я лишился дара речи от увиденного.

— Что это за место?...

На каждой стене висели бумаги. Ту, что находилась перед нами, всю занимала большая карта Японии. Каждый сантиметр помещения был занят — бесчисленное количество фотографий, черно-белых и цветных, а также огромная коллекция загадочных документов, от научных статей до классической литературы камбун, перепечатанной на японскую бумагу ручной работы. На что же мы наткнулись? Я уже сделал шаг вперед. Мияки присоединилась ко мне. Мы забрели в море бумаг, совершенно потерянные.

Стена справа от нас была вся в фотографиях. Сначала — черно-белые снимки бедных, одиноких деревень, затем — бесстрастные лица жителей, после этого — крупные планы: плечи, колени. На этих приближенных частях тела виднелись странные отметины в форме звезды. Ниже по стене, под этими фотографиями, висели снимки новее — какой-то порт или озеро у дамбы.

Стену слева от нас занимал в основном текст, а не изображения. Статьи, вырезанные из газет, перепечатанные фрагменты из каких-то книг с выцветшими от бесчисленных копий надписями. В глаза бросались слова «бессмертный» и «грезы».

— Катагиси.

Мияки указала на карту Японии. Карту, чьи края закруглялись и были потрепаны, пересекали красные, точно цвета крови, линии. Тут и там встречались также фотографии или выдержки из статей, прикрепленные к карте кнопками, но изображения были настолько плохого качества, что разобрать на них что-то не представлялось возможным. Мой взгляд упал на место, отмеченное кругом. Разве это не деревня, которую мы с Мияки посещали? Та, где глаза, уши и другие гигантские части тела ежегодно падали с неба? Еще одна красная линия шла вдоль побережья. В той деревне поклонялись русалке. А вот затопленная деревня под дамбой.

— Все это — вторжения… — невольно произнес я.

Мияки кивнула. Края карты изрядно износились и заворачивались сами собой, будто ее постоянно загибали. Я взялся пальцами за один край и дернул на себя. Раздались звуки рвущейся бумаги, и показался прочный книжный шкаф.

На пустых полках осталась только одна зеленая папка. На ней ничего не написано. Когда я взял и поднял папку, из нее вылетела одна фотография. Мияки поймала ее в воздухе.

На снимке цвета сепии были видны шесть человек. Мужчина в белом лабораторном халате, трое мужчин и женщин в костюмах, мужчина в военной форме и пожилой человек в неприметной одежде. Их фамилии оказались записаны шариковой ручкой на обратной стороне.

— Уэда, Умэмура, Михара, Рэйдзэй, Мияки, Цуга… — прочитал я фамилии вслух и глянул на Мияки.

— Не спрашивай, — сказала та.

Если это как-то связано с Мияки, то она, скорее всего, либо попытается заморочить мне голову, либо увести от истины. Я кивнул, крепче сжимая папку. С опаской открыл ее.

***

В этом мире есть странные и незыблемые боги. Духи, что выходят за рамки человеческого понимания и бросают вызов нашему представлению о добре и зле. Существа, что создают переломы в повседневной человеческой реальности. Мы называем этих ужасных существ, а также чудеса, которые они порождают, Божественными вторжениями. Это исследование проводится для защиты безопасности и целостности Японии.

***

Столь грандиозное заявление было единственным на первой странице. Дальше, до самого конца папки, шли многочисленные документы.

***

* Множество сомнительно улыбающихся трупов. По результатам расследования срочность признана низкой.

* Свет в горной области. Местные сообщают, что видят что-то похожее на стену. Вероятнее всего — (Божественное вторжение) «Бог светоносной руки». Запрос удовлетворен.

* Местные сообщают, что видят гиганта возле недавно построенной дамбы. (Божественное вторжение) «Бог в погруженном коробе». Срочность: низкая.

* Обнаружены трупы без внутренних органов. (Божественное вторжение) «Бог, что ел людей». Местные не желают сотрудничать.

* (Божественное вторжение) «Ползущий бог». Запрос удовлетворен.

* (Божественное вторжение) «Бог в огне». Запрос удовлетворен.

* (Божественное вторжение) «Одинокий бог». Расследование прекращено.

* Подтверждено падение гигантского глаза в сельскохозяйственной деревне. (Божественное вторжение) «Бог, что спускается по частям». Расследование продолжается.

***

О некоторых богах я никогда не слышал, но в большинстве записей перечислены те, с кем мы пересекались во время наших расследований.

— Что это такое?..

— «Безмолвный глас» расследовал божественные вторжения?

Если так, то, возможно, есть какая-то связь между тем, что число вторжений кратно увеличилось в девяносто девятом году, и тем, что в том же году пропало много людей. Я перевернул страницу. Эта оказалась пустой, а вот уже следующая была исписана.

***

Меры в отношении людей.

На горе Фудураку замечена большая тень. Далее: (Божественное вторжение) «Неизвестный бог». По результатам обсуждения уникальные свойства тени будут использованы в рамках мер в отношении людей.

***

Мы с Мияки переглянулись. Я быстро перевернул страницу.

***

Отчет по реагированию: «Бог светоносной руки». Жалобы от жителя Кавара Сайко на головную боль и жар. Было решено, что причина во вторжении. Применить меры в отношении людей.

Отчет по реагированию: «Ползущий бог». Жители Мацуго Мидзуки и Микава Юто пожаловались, что видят неизвестную фигуру, ползущую по горной тропе. Было решено, что причина во вторжении. Применить меры в отношении людей.

***

Эти имена были в списке пропавших людей.

***

Подтверждено увеличение роста «Неизвестного бога» на пять сантиметров. После обсуждения было решено привлечь новую религиозную группу и получить связанные с ней объекты. Поставленные цели: построить идола для обеспечения конфиденциальности и продолжать применять меры в отношении людей.

Сэнда Бунроку, Катабира Кёко: меры в отношении людей.

***

Все имена, перечисленные дальше, также совпадают с именами в списке пропавших людей. У меня дрожали руки, так сильно, что листать страницы я больше не мог.

Стало очевидным, что люди здесь расследовали божественные вторжения. И как ни трудно было в это поверить, в отличие от нас, люди на той фотографии, похоже, сумели даже нейтрализовать некоторых богов. Однако даже после нейтрализации кто-то, судя по всему, оставался под их влиянием. До тех пор, пока…

— Там, где говорится про «меры в отношении людей»… как думаешь, это значит, что они специально устраивают так, чтобы людей стирал «Неизвестный бог»?

Голос Мияки дрожал. Выяснилось, что эта группа завершала дело, полностью стирая всех, кто оставался подвержен влиянию бога. А потом они приманили культ и привлекали намучившихся людей, кто знал что-то про божественные вторжения, теперь уже в масштабах всей страны. Мисаки, скорее всего, была одним из членов культа.

— Поверить не могу…

Папка выпала из моих рук. Она ударилась о пол, вылетела пачка бумаг. По разложенным веером листам были размашисто выведены лихорадочные, небрежные записи, совсем непохожие на прежние аккуратные.

***

Подтверждено увеличение роста «Неизвестного бога». По результатам обсуждения было решено приостановить меры в отношении людей.

Сторонники продолжают собираться каждый день вопреки роспуску религиозной группы.

Подтверждено увеличение роста «Неизвестного бога». Случилось несколько пропаж людей без нашего ведома.

Государственные агенты направлены в гору Фудураку. Вся деятельность приостановлена.

Подтверждено увеличение роста «Неизвестного бога».

***

Я пнул стопку бумаг носком ботинка. Между последними листами был втиснут клочок бумаги — на нем красной ручкой лихорадочно выведены неровные строки.

***

С сегодняшнего дня вся деятельность приостанавливается на неопределенный срок.

Человечество бессильно перед богами.

***

Какого черта тут происходило?..

— Мияки, ты…

Но стоило мне обернуться, мир заволокло мягким светом.

6

Свет постепенно угас.

Вместе с тем я начал слышать звуки, которые не должен слышать под землей. Шуршание деревьев. Щек касается прохладный, но не неприятный ветерок. Когда ослепленные глаза привыкли к свету, я различил пейзаж. Мягкий полуденный свет струился на раскинувшийся внизу пышный зеленый лес, мирная горная тропа плавно уходила вдаль.

— Что за…

Я убеждал себя, что мне это мерещится, но температура ветерка, забирающегося под рукава и воротник рубашки, насыщенный запах воды и почвы, а также тихий шорох птиц, трясущих ветки, казались слишком живыми и реальными. Здесь нет никакого странного подземного центра изучения — он исчез без следа.

— Мияки.

Я огляделся, но ее нигде не было видно. Я попытался привести мешанину в голове в порядок. При виде пологого склона холма и извилистой звериной тропы впереди меня охватило чувство дежавю. Это гора Фудураку — гора, на которую мы недавно забрались! Но не было ни намека на брошенное здание культа или построенного спустя рукава идола. Лишь деревья заслоняли небо, будто скрывали под собой саму гору.

— Что это за место?

Я сделал осторожный шаг вперед. В это трудно поверить, но скользкая густая грязь под подошвой казалась совершенно реальной. Горная тропа путала чувство расстояния. Я продолжал идти вперед, когда услышал шум в кустах. Мой взгляд пересекся со взглядом мальчика, уставившегося на меня из-за тени деревьев. На нем было застиранное анахроничное кимоно из конопли.

— Э, можно спросить? — сказал я, подходя к нему.

Мальчик смотрел на меня, но затем развернулся и пошел по звериной тропе, будто звал меня следовать за ним. Я знал, что это безрассудство. И о чем я только думаю, когда обращаюсь к незнакомцу в разгар странных событий? Будь здесь Мияки, уверен, она от раздражения закатила бы глаза. Впрочем, сейчас не до этого. Расследование может подождать. Главная задача — встретиться с Мияки и выбраться отсюда.

Мальчик остановился и указал в направлении, где кусты образовывали проход. Мы находились примерно на середине склона, прямо там, где должны быть развалины. Пройдя мимо него и устремив взгляд туда, куда он указывал, я вдруг ахнул. Там было небольшое поселение. Несколько человек собрались на расчищенном открытом поле, вымывая сельскохозяйственные инструменты, смотря в небо или просто коротая время. Среди них были и дети, и старики. На вид это была самая обычная деревня.

Однако их одежда поразительно разнилась: от старомодных кимоно до нарядов, почти не отличающихся от современной моды. Даже на склоне, где только-только начали распускаться бутоны лотосов, сидела женщина в неуместном здесь костюме. Чулки у нее были слегка запачканными, черные волосы — средней длины. Она повернулась ко мне и заговорила:

— Катагиси?

— Идзава… — Это была старший агент, Идзава Исора, о ком я забыл до тех пор, пока не вернулся сюда. — Ты цела!

— Ты пришел.

Идзава улыбнулась. Я поймал себя на том, что подошел к ней.

— Что ты делала все это время? Что это за место? Люди здесь, бог… что происходит? — затараторил я.

Глаза Идзавы широко раскрылись, видимо, мои вопросы застигли ее врасплох. Она сразу же опустила взгляд.

— Уверена, ты и сам знаешь ответы.

Вся информация, которую я собирал, но не успел осмыслить, вдруг нахлынула на меня. Поселение на горе Фудураку, разнородная одежда местных жителей, исчезновение Идзавы.

— В этом месте… находятся те, кого стер «Неизвестный бог»?

Идзава кивнула. Получается, меня тоже стерли. И, наверно, Мияки. Вероятно, все, кто пытался исследовать здешние края, в конце концов оказывался в этом месте. Охотник превратился в добычу, так это называют. В памяти всплыла последняя строка в записях, найденных в подземном помещении. «Человечество бессильно перед богами».

Идзава улыбнулась, будто пыталась утешить меня.

— Если честно, я рада, что оказалась здесь. Я смогла найти брата, и тут много тех, у кого тоже все получилось.

— Ага, кто же не обрадуется похищению богом… — произнес я напряженным голосом.

Идзава подняла голову.

— Катагиси, я хочу, чтобы ты кое с кем встретился.

Идзава взяла меня за руку и повела через поле. Другие местные жители равнодушно посматривали на нас, словно привыкшие к посетителям, взявшимся из ниоткуда.

— Божественные вторжения, какими бы непостижимыми они ни казались, — как следует из названия, божественны, — сказала Идзава, пока мы шли через поле. — Боги держатся на вере. Даже если кто-то считает их вредными и пугающими, всегда будут другие — те, кто верит в сущности, стоящие за этими вторжениями. Кто принимает то, что они приносят.

Я не знал, как на это отвечать.

— В остальном… — Идзава отпустила мою руку. — Вам двоим лучше поговорить об этом между собой. Мы пришли.

ᅠ

Там стояла женщина. Изящный профиль. Родинка в форме слезы, из-за которой даже улыбка казалась печальной.

— Дайго…

Я так и не забыл звук ее голоса, зовущего меня по имени.

— Мисаки…

Или как она выглядела. Ни на мгновение не забывал. Я едва верил своим чувствам. Я невольно потянулся к ней. Холодное прикосновение ее пальцев, когда она взяла мою руку, было, несомненно, настоящим. Я много раз прокручивал в голове, что скажу ей, если мы когда-нибудь снова встретимся.

— Мисаки, это правда ты?

Мисаки натянуто улыбнулась. Она взяла мою руку, мягко подвела ее к своей щеке. Ошибки быть не могло — это действительно была она.

— Мне… мне так жаль, Мисаки. — Слова комом встали в горле. — Я должен был заметить раньше. Я думал, что, если не буду спрашивать, все как-то устроится, и мы сможем жить дальше. Почему же мне понадобилось так много времени? Прости меня.

Мисаки молча смотрела на меня, в ее глазах виднелась знакомая смесь печали и смирения.

— Ты расстроена. Я опоздал, не так ли?

Я попытался улыбнуться, но не знал, как сделать это убедительно. Но если кто и имел право плакать, так это Мисаки. Она ведь вышла замуж за меня — дурака, и в итоге очутилась в таком месте.

— Нет, я вовсе не злюсь. — Мисаки вытянула руки, будто чтобы обхватить мою голову. — Ты приходишь сюда уже в третий раз.

Все звуки в мире вдруг затихли. Цветы за Мисаки качались, в небе летел коршун, но я ничего не слышал.

— Этого не может быть…

Мисаки покачала головой, ее улыбка была на грани слез.

— Я бы ни за что не забыл, что снова увидел тебя! Если я был здесь раньше, то почему не остался? Хочешь сказать, я ушел без тебя? Что я оставил тебя здесь?

Мисаки кивнула и опустила взгляд.

— Но почему?..

И стоило это произнести, как пришло осознание. Я, может, и не помню, почему, но уйти без Мисаки я мог только по одной причине. Она кивнула, будто знала, о чем я думал.

— Да. В прошлый раз, как и в позапрошлый, ты ушел, сказав, что разберешься со всем происходящим в моей деревне. Что положишь всему конец, чтобы мне было куда возвращаться.

— Какой же я дурак…

Я пообещал одно и то же дважды, и дважды напрочь забывал про это. Если бы не то письмо — чистая случайность, — я никогда не пришел бы в родную деревню Мисаки. А между тем она ждала здесь все это время.

— Прости, что ни о чем не сказала. Мне было страшно. Страшно сбежать оттуда к своему счастью, оставив остальных позади, и страшно, что ты возненавидишь меня, если я когда-нибудь скажу правду. Вот почему я ушла.

Я стиснул руку Мисаки. Почувствовал твердое кольцо на ее левой руке.

— Мисаки, я наконец посетил твою деревню. Мы освободили детей, запертых под землей, и связались с полицией… Все кончено.

Мисаки освободилась из моей хватки и положила руки на мою шею.

— Ты все сделал правильно. Спасибо, ты молодец.

— Получается, теперь ты можешь вернуться домой. Можешь ведь? Все же хорошо.

Я почувствовал ее влажное дыхание на своей щеке.

— Прости, Дайго. Но уже нет, не могу.

— Почему?..

— Я пробыла здесь слишком долго. И даже если смогу вернуться, никто и ничего не сделает с тем богом. Он всегда будет там. А я, уверена, всегда буду бояться бога в своей деревне. И непременно снова приду сюда.

Я чувствовал, как тепло Мисаки отдаляется. Она улыбалась, точно также, как в моих бесчисленных снах.

— Бог этой горы лишь прячет тех, кто желает быть спрятанным. Поэтому ты можешь вернуться, а я — нет. Потому что я слабая.

— Что же мне тогда делать? Теперь, когда все позади, как мне продолжать жить без тебя?

— Время поможет в этом. Каждый забывает, шаг за шагом, откладывая прошлое в дальние уголки памяти.

Я даже не мог дотянуться до нее. Я покачал головой. Как ребенок.

— Там будет много, много деревень, похожих на мою родную. Если встретишь таких же, как я, можешь помочь им?

Мисаки улыбнулась. Так, скорее всего, она выглядела, когда провожала меня в прошлый раз и позапрошлый.

— В отличие от меня, ты не слабый, Дайго. Ты сильный.

— Ничего подобного…

Ветер взвыл. За лотосовым полем я заметил черную тень, словно фантом. Даже если бы я хотел остаться, то что насчет Мисаки? Я поднял взгляд.

Она кивнула, будто все понимала, и погладила меня по спине.

— Позаботься о себе, Дайго.

— До встречи, Мисаки…

Мисаки улыбнулась. Впервые в ее улыбке не было тени.

— Дурачок, — произнесла она.

***

Ветер утих.

Слышался шелест деревьев. Я стоял на наклонной дороге перед брошенной железнодорожной станцией. Уже стемнело. Лес распростерся над головой, точно навес, не оставляя видимой границу между деревьями и небом.

— Мияки!

Когда я обернулся, то увидел невозмутимую Мияки.

— Что?

Клочок бумаги со словами «связи», «эта линия» и «здесь» колыхался на звеньях рыжевато-коричневого поврежденного забора. Из-за чего я так всполошился? С прошлого раз здесь все оставалось таким же.

— Уже темно. А на руках у нас ничего нет… Э, ты посмотри, как я испачкалась, — сказала Мияки, когда потянулась. Край ее костюма весь вымазан в грязи. И мои руки были в пыли, будто я шерстил старые архивы.

— Может, попробуем умыться? Там на табличке сказано горячие источники.

— И снова обжечься? Нет уж, Катагиси, утро я не забыла, — бодро пошутила Мияки.

Я поморщился. Колонны тории торчали из насыпи, сваленной на брошенные пути. Все было таким же, как и прежде. И все же что-то казалось не таким. У меня возникло такое чувство, будто я только что прошел мимо чего-то очень важного, но даже не понял этого.

Мы начали спускаться по склону. Под остатками крыши станции виднелась бывшая купальня для ног. Она была до краев заполнена грязью и мокрыми листьями.

— В конце концов мы не нашли ни следа пропавших людей, ни намека на божественное вторжение. Признаков организованной преступности тоже не обнаружилось. Может, это действительно камикакуси.

— Кстати об этом, по пути сюда нам попадалась деревня с названием «Камикаку», — заметила Мияки.

Камикакуси — похищение богами.

— Дурное предзнаменование, — отозвался я.

— А вот и нет. — Мияки встала рядом со мной. — Говорят, деревню назвали так из-за того, что когда-то там тайно жили христиане. И, вроде как, они сами придумали его — как выражение своего желания остаться незамеченными властями.

— Надо же, какие познания.

Внезапно я почувствовал каплю воды на своей щеке, хотя дождь не шел. Теплое ощущение не проходило, а капля медленно стекала по лицу, собирая пыль и песчинки, затем сорвалась с подбородка, оставив за собой одну чистую полосу.

— Катагиси…

Я поднес руку к лицу под взглядом Мияки. Щека была мокрой. Источник капли находился прямо над щекой. Но Мияки не спрашивала, в чем дело. Она просто ободряюще хлопнула меня по плечу.

— Ай.

Я несколько раз вытер лицо и двинулся дальше. А над нами, высоко в горах, все также смотрел вниз этот нелепый идол в белом покрывале.