Одинокий бог

Пролог

Честно говоря, я не считаю себя таким уж хорошим человеком.

Когда смотрю новости, я почти никогда не сочувствую жертвам, а когда вижу, как люди плачут или истерят, то лишь думаю, что лучше бы они потратили это время на решение основной проблемы. Моя младшая сестра Мисаки часто смеялась и говорила, что мне «не понять». В отличие от меня, она родилась с добрым сердцем и достойным здравомыслием.

Большинство людей, встречая таких, как я, обычно реагируют отвращением или неприязнью и заодно испытывают толику самодовольного облегчения от того, что сами родились нормальными. Но от своей сестры я всегда ощущал что-то вроде сочувственной поддержки, какая достается своенравному черному детенышу овцы. Меня самого это не волновало. Кто-то появляется на свет без рук или глаз, а кто-то, похоже, без части души. Однако в какой-то момент я узнал, что дело не только в этом.

Помню время, когда все дети семейства оказались в одном месте — кажется, родственники тогда собрались по поводу каких-то похорон. В чьем это было доме, в памяти не сохранилось, но я не забыл белую птицу в саду, который выглядел как сэкитэй — каменный сад, засыпанный белой галькой. Один из взрослых достал кухонный нож, слишком тяжелый для нас, и сказал убить птицу. Причин проявлять инициативу у меня не было, я просто стоял и наблюдал, как птица клюет гальку. Некоторые дети попытались убежать, другие испугались и спрятались. Сестра вцепилась в мой рукав и громко плакала. Я подумал, что лучше поскорее закончить. То, что мы едим курятину, но при этом не можем убить эту птицу, казалось мне лишенным всякого смысла. Поэтому я взял нож и убил ее. Белая галька обрызгана красным, кровь тонкими ручейками лилась по гладкой поверхности камней и всасывалась в землю под ними. Сестра заплакала еще сильнее.

Позже один из родственников, когда они заворачивали мои кровавые руки в полотенце, рассказал историю.

Время от времени на этой земле рождаются люди вроде меня. Те, кому недостает эмпатии. Но это вовсе не плохо. Это служило доказательством, что их душа находится ближе к богу, чем души других людей. Боги наблюдают за человечеством, но они не сокрушаются над трагедиями смертных так, как если бы те были их собственными. Божество-хранитель нашей деревни — существо одинокое, пребывающее в вечности и навсегда остающееся в одиночестве. Для этого и нужны люди, способные подарить утешение богу. Поэтому вот уже многие поколения в нашей деревне образуются пары из людей с нужными качествами, и рождаются такие дети. Так мне сказали.

Услышав это, я решил, что, когда стану взрослым, возьму сестру и уеду из этой деревни. И уехал. Меня никогда не интересовали узы брака, чего, похоже, нельзя было сказать про сестру. У нее появился парень в университете. Когда она сказала, что хочет, чтобы я с ним познакомился, мне вспомнились слова взрослых из деревни.

У нас практиковали что-то вроде кровосмешения. С моей сестрой все, вроде бы, было в порядке, но нельзя быть уверенным, что этот генетический фактор, передающийся через поколения, не повлияет на ее детей. Я убеждал себя, что мне нужно выяснить правду, но, оглядываясь назад, понимаю: на самом деле я надеялся на одно — что все это неправда. Так или иначе, впервые за полгода я выехал из Токио и вернулся в деревню.

Я прошел немного от станции и возле небольших болот встретил мужчину и женщину. Женщина заговорила со мной. Я не помнил ее, но она оказалась одной из детей, участвовавших в том семейном собрании. Мужчина якобы был ее женихом. Она сказала, что приехала знакомить его со своими родителями. Увидев, как они смеются вместе, я начал думать, что зря волновался. Но во время этого разговора невольно обращал внимание на шум на фоне, будто тяжелый мешок с песком тащат по земле. Я украдкой взглянул в сторону болот и заметил, что по ее поверхности идут волны. Болотистая местность, мутная от ила и мертвых листьев, расходилась концентрическими кругами, словно воду тревожил гигантский змей. Мне привиделось человеческое лицо в центре кругов.

Когда я повернулся обратно, у мужчины подкосились ноги, и он рухнул на землю. От улыбки на лице женщины не осталось ни следа. Она уставилась на супруга так, будто на вещь, на которую случайно наступила.

— Я ожидала большего от сына священнослужителя, — холодно пробормотала она.

Женщина оставила мужчину и исчезла в зарослях, окружавших болота. Волнения на поверхности воды будто и не было вовсе. Я вернулся в Токио, ни с кем больше и словом не обмолвившись.

Иногда меня до сих пор посещают мысли, что надо было отговорить сестру от свадьбы. Но я не знал, как это сделать.

Когда я увидел, как сестра и приведенный ею мужчина смеются, то сказал себе, что уж с ними-то все будет в порядке.

В итоге сестра ушла и не вернулась, а мужчина, за кого она вышла замуж, изменил всю свою жизнь в порыве раскаяния. Я подозревал, что Катагиси все еще ищет бога, укравшего мою сестру. Вот почему он остается на этой опасной работе. Но иметь дело с богами — занятие глупое, и лучше оставить его на бесчеловечных негодяев вроде меня.

1

Свежая вода била в каменной чаше, стоявшей рядом с маленькой статуей дзидзо, у которой отсутствовал нос. Просачиваясь сквозь трещины, она отражала черный цвет камня, из-за чего сама казалась застоявшейся кровью. За чашей, прислоненная к кустам, стояла деревянная табличка с надписью «Очищающие воды».

— Не поверю… — пробормотал я, держа сигарету в одной руке.

Мияки с упреком закатила глаза. Мы наткнулись на эту чашу в ущелье, ведущем в нужную нам деревню. «Очищающие», ага. Ни за что не куплюсь на это, учитывая, какое дело попало нам в руки.

— Так-так, а это, похоже, нечто большее, чем простые небылицы. Взгляни. Тут говорится, что во времена холеры, энцефалита и других инфекционных болезней жители деревни часто полагались на этот источник, так как верили, что реки, соединяющиеся с другими деревнями, загрязнены.

— Главное, чтобы в собственной деревне все было в порядке, а на остальных плевать, да?

Я видел, как Мияки растерялась. Но, кроме как поморщиться, она больше ничего не могла сделать: слишком паршивое у меня было настроение. Я выдохнул длинную струйку дыма, чтобы успокоиться, и оглянулся на пологое ущелье. Поверх стены из природных камней была накинута сетка, предупреждающая об обвалах. Путь, если его вообще можно назвать так, был зеленым от мха. Поскользнешься в таком месте, и пройдет, наверное, целая неделя, прежде чем твое тело найдут.

— Катагиси, ты раньше был в этой деревне? — спросила Мияки, задержав взгляд на табличке, будто видела что-то интересное.

— Не-а. А что?

— Изначально запрос поступил в отдел Рокухары, разве нет? Ты перехватил то письмо, и мне подумалось, что, может, для тебя это дело значит нечто большее.

Я в самом деле, как сказала Мияки, «перехватил» письмо. Оно сейчас лежало в моем пиджаке, скомканное в шар. Мияки повернулась ко мне.

— Могу я спросить тебя о чем-то не по теме, Катагиси?

— О чем?

— Ты называл Рокухару родственником по браку. Он женился на ком-то из твоих родственников? Или он брат твоей жены?

— А говорила, что не по теме… Он брат моей жены. Старший брат Рокухары Мисаки, на ком я женился давным-давно. Оба родились в той деревне, куда мы направляемся.

Я потушил сигарету о переносную пепельницу. Глаза Мияки слегка расширились.

***

Когда мы вышли из темного ущелья, дорога внезапно стала шире. На обочине стоял ржавый знак автобусной остановки. Также был магазин со стеклянным входом, возле которого находился устаревший морозильник для мороженого.

— Начнем с расспроса местных?

Мияки молча кивнула. Она больше не спрашивала о Мисаки. Наверное, старалась быть тактичной. Я понимал, что в какой-то момент придется рассказать ей обо всем, но не знал, с чего начать.

Когда я толкнул тяжелую стеклянную дверь, нас встретил теплый, пыльный воздух от обогревателя. Болезненного вида продавец уставился на нас из-за прилавка. Рядом с кассой лежал наполовину съеденный шоколадный батончик и фрагмент рога оленя или другого животного.

— Простите, мы проводим муниципальное обследование…

— Так они наконец-то послали кого-то!

Продавец вскочил, опрокинув стул из трубчатой рамы. Я моргнул.

— Все говорят, будто мне просто мерещится! Но я знал! Знал, что рано или поздно кто-то воспримет меня серьезно!

Он по очереди пожал наши с Мияки руки, тряся их как не в себя, после чего вздохнул с облегчением.

— Простите… а можете рассказать, о чем именно вы говорите?

Мияки тайком увела руку за спину и вытерла ладонь о пиджак. На лице продавца читалась смесь замешательства и разочарования.

— Хотите сказать, вы здесь не для того, чтобы разбираться с гигантским змеем, что живет на болотах?

— Гигантским змеем?

Мы с Мияки одновременно посмотрели друг на друга. Я покачал головой.

— На болотах живет громадный змей, такой огромный, что вся поверхность воды ходит ходуном. Иногда он всплывает, и тогда слышится плеск. Самого его я не видел ни разу, но замечал, как вода закручивается воронкой, поэтому и знаю, что он там точно есть. Вот, посмотрите!

Продавец закатил рукава своей фланелевой рубашки и показал руку. Я видел лишь желтоватую кожу.

— Видите? У меня от одной мысли об этом мурашки идут по коже. Думаете, спроста это?

Мы быстро закончили разговор и вышли из магазина прежде, чем продавец, который и правда дрожал, заметил наше раздражение.

***

Возможно, причина в тонкой пелене облаков, затянувших небо, но мир снаружи казался лишенным красок. Когда мы вышли из магазина, то заметили домохозяйку, на вид ей было лет сорок с небольшим. Она стояла у автобусной остановки.

— Только не говорите, что правда приехали разбираться с этим змеем? — спросила она.

— Ничего подобного.

Домохозяйка тщательно оглядела нас с головы до пят.

— Ну, хорошо, если так. Тот продавец — глупый человек. И трус, вдобавок. Мы учились на одной параллели в школе, знаете ли. Его в детстве цапнула змея, когда он игрался в кустах, и с тех пор любой садовый шланг кажется ему гадюкой, которая только и ждет случая ужалить его.

Я перевел взгляд на резиновый шланг у входа в магазин — тот был аккуратно скручен, будто куплен совсем недавно.

— На что вам действительно стоит взглянуть, так это на ядовитых насекомых, появившихся в ущелье. Такие желтые с черным. Некоторых я в жизни никогда не видела. Обязательно позвоните специалистам, пока кого-нибудь не укусили!

Женщину прервал гул большого двигателя с расслабленным приводным ремнем, и в поле зрения попал длинный кузов пассажирского автобуса. Мы с Мияки сели рядом друг с другом в последнем ряду. Кроме нас и домохозяйки в салоне никого не было. Я ощущал твердый металл под сиденьем.

— Ты же взял меня не для того, чтобы помочь с насекомыми в доме своей жены?

— Конечно нет. Кроме того, жены у меня теперь нет. Она пропала.

Я сразу же пожалел о произнесенных словах, но по чистому ужасу на лице Мияки понял, что менять что-то уже поздно.

— И-извини… — сказала она.

— Нет, это мне не следовало говорить об этом таким образом.

Автобус тронулся. Я чувствовал каждую выбоину и кочку на дороге. Объявления о следующей остановке не было. Слышалось только дребезжание автобуса.

— Я не раз спрашивала себя, но, наверное, должна была понять раньше, — нерешительно заговорила Мияки. — Насчет твоей жены…

— Ага…

Я прислонил голову к спинке сиденья и уставился в окно. Смотреть там было не на что, только тесно стоящие деревья вдоль крутой дороги проносились под углом.

— Я встретил Мисаки в клубе изучения фольклора, когда еще учился в университете. Мы поженились после выпуска.

— Брак, заключенный на небесах, — нарочито беззаботно произнесла Мияки. Я хмыкнул в ответ.

— Может, и так, а может, нам двоим просто не повезло встретить подходящую пару… До свадьбы она говорила мне, что из семьи у нее остался лишь старший брат. За все время ни разу не сказала, что хочет навестить родственников или могилы родителей. Я решил не расспрашивать, так как подумал, что дело в плохих воспоминаниях.

В моем отражении в окне проступила глубокая складка между бровей. Я положил руку на лоб, пряча эту складку пальцами.

— Рокухара рассказал мне об этом позже, но божество-хранитель этой деревни и связанные с ним поверья, по слухам, весьма странны.

— Божественное вторжение? — спросила Мияки, понизив голос. Я покачал головой.

— Точно не знаю, тем не менее местные якобы занимались кровосмешением, чтобы добиться некой божественной одержимости… чтобы намеренно рожать детей с, как мы теперь называем, психическими расстройствами. Ты могла слышать о похожих случаях и в других небольших деревеньках.

— Да уж… пожалуй, не похоже на место, куда человек с радостью захочет вернуться… Они до сих пор этим занимаются?

Я запустил руку в пиджак и достал скомканное письмо. На нем даже марки не было, не говоря уже об адресе отправителя. Я все гадал, как же оно вообще дошло до офиса. Когда я выцепил лист бумаги из порванного конверта, Мияки наклонилась, чтобы посмотреть. Я услышал ее мягкий вздох.

Слова на вырванном листке в линейку были несколько раз обведены карандашом. Буквы были идеальными и ровными, словно выведенные по линейке. Кто бы это ни написал, он сильно давил на карандаш, остались даже следы, где, судя по всему, сломался грифель.

«Сестра, прошу, приди. Нечестно уходить одной. Это жестоко. Они ждут, им одиноко. Бог одинок. Я хочу выпустить их. Нужны все, от одного до десяти. Только так. Прошу, приди».

В самом низу указано название деревни.

— Что это? Это написал ребенок?..

— Как знать? — Я сложил бумагу и засунул ее обратно в конверт. — Но в деревне все еще может действовать эта странная вера. Не узнаем, пока не попадем туда и не осмотримся.

— Их бог также может быть связан с исчезновением твоей жены.

— Возможно… Хотя нет. У меня нет доказательств, но по какой-то причине есть предчувствие, что, чтобы продвинуться в деле Мисаки, мне нужно сперва разобраться с этим местом.

Водитель объявил о конечной. Электронное табло в передней части автобуса гласило «Местный исторический музей». Я спешно нажал на кнопку остановки и только тогда понял, насколько это бессмысленно: нам уже сказали, что это конечная. Автобус остановился. Я встал первым, стараясь вернуть себе самообладание.

***

В конце широкой улицы стояло два указателя со стрелками. На одной было написано «Болота», на другой — «Местный исторический музей».

Посмотрев в сторону, я заметил еще один указатель с надписью «50 метров до местного исторического музея “Кухара”».

— Кухара…

«От одного до десяти, только так», — мысленно повторил я фразу из письма, пока мы шли по разрушенной дороге. «Ку» в «Кухара» значит «девять». А «Року» в «Рокухара» — «шесть».

Место было больше похоже на тюрьму, а не на исторический музей. Дорожка вела через металлическое ограждение, на котором висел плакат с надписью «Музей открыт». Но на самой территории музея было так тихо, что возникали сомнения, точно ли он работает. Совершенно типичный безрадостный общественный музей. Я слегка разочаровался.

Мияки, казалось, думала о том же.

— Что-то не видно особого рвения… — пробормотала она с усмешкой.

— Наверное, это место построили просто потому, что земли у них было в избытке, а чем ее занять — они понятия не имели.

За ограждением находилась открытая поляна настолько просторная, что на ней можно играть в бейсбол, и то тут, то там виднелись низкие здания. Что это за здания, не понять: табличек с объяснениями не было. Но, как ни странно, музей не был безлюдным. Две или три домохозяйки неспешно ходили с детьми по зданиям — может, выполняли какое-то домашнее задание — или сидели на скамейках, расставленных как попало.

В центре комплекса, на небольшой насыпи, стояла деревянная скульптура. По-видимому, это основатель музея — кто-то из семьи Кухара. Его мрачное худощавое лицо смутно напоминало лицо Рокухары. Наверное, для таких крошечных деревень, практикующих кровосмешение, это могло быть не такой уж редкостью. Но в моем животе все равно поднялось очень неприятное чувство.

Из одного из зданий в глубине вышел мальчик в очках, держа мать за руку. Он выглядел напряженным и зажатым, будто только что вырвался из дома с привидениями. То здание было отмечено на информационной карте как «Предотвращение эпидемий и жизнь с болезнью».

Мы пошли к нему.

Автоматические двери открылись, но за стойкой у входа внутри никого не оказалось. Тусклый, выкрученный на самый минимум свет отражался от стен и потолка приглушенного цвета охры.

— Темно. Может, они экономят на электричестве.

— Скорее всего, они живут на деньги налогоплательщиков, — сказал я и посмотрел вбок. И чуть не подпрыгнул на месте, когда перед глазами возникло безобразное лицо хання, нарисованное устрашающе красным и черным.

Всю стену занимали странные картины. На одной был изображен худощавый, немощный тигр. На другой — змей с женским лицом.

— Да мы забрели в местный общественный дом ужасов, — проворчал я. Мияки хихикнула.

— Судя по всему, так они документировали болезни в этой деревне. Их изображают на картинах в образе чудовищ. Видишь? Взгляни.

Мияки указала на одну своими тонкими пальцами. В пояснении к картине со змеем были перечислены «пузырчатая сыпь» и «лихорадка». Под тигром, думаю, подразумевалась холера, ведь слово «холера» можно было записать иероглифом «тигр».

— Есть даже картина для «красного» гриппа*. Как считаешь, неужели он смог добраться до такой глуши в Японии?

[П/П: Здесь речь о пандемии 1977-78 годах, о которой впервые сообщили советские врачи.]

— Та страна, насколько я знаю, весьма серьезно относилась к контролю заболеваний. Грипп сбежал, наверное.

Я прошел вдоль стены, разглядывая картины одну за другой. Но это ничего мне не дало, только чувство тревоги. Мияки в какой-то момент отстала. Я услышал ее тихий вскрик, когда она зашла за черные занавески.

— Что случилось?

Стоило мне зайти за занавеску, я увидел полураздетого старика позади Мияки.

— Извини, просто не ожидала такого…

Мои глаза адаптировались к темноте, и тогда до меня дошло, что это кукла, которую легко спутать с живым человеком. Кукла с оголенным, иссохшим телом сидела со скрещенными ногами. Нас отделяла от нее красная деревянная решетка, тянувшаяся до самого потолка. В мутных глазах куклы словно бы сиял резкий свет, пробивавшийся через ограду.

— Напоминает клетку для изоляции…

Словно в ответ, из ближайших динамиков внезапно раздался статичный шум, и началась проигрываться запись с потрепанной аудио кассеты.

— Вплоть до эпохи Мэйдзи во многих регионах сохранялся обычай… запирать людей с психическими расстройствами в подобных клетках, известных как дзасикиро… Здесь, в нашей деревне… к ним относятся с почтением, как к отмеченным богами… они выполняют важную роль… своего рода преградой…

Я глянул на решетку динамика. Запись на этом прервалась.

— Какая же отвратительная выставка, — произнесла Мияки.

Я молча уставился на куклу в клетке. Стеклянные глазницы смотрели в ответ, тускло поблескивая. В этой деревне нас ждал еще один бог-отщепенец. И еще одна тревожная вера. Я был уверен в этом.

***

Выйдя на мягкий солнечный свет и прохладный воздух и глубоко вздохнув, я почувствовал, как что-то легкое ударило мне в спину. Я опустил взгляд и увидел смятый бумажный лист у своих ног. Взял его и поднял голову, затем заметил ребенка с короткими волосами — то ли мальчик, то ли девочка — и вытянутой рукой, будто он только что бросил что-то.

— Сорванец.

Мияки едва успела поморщиться, как ребенок уже убежал. Я развернул лист бумаги, и мое внимание привлекла неуклюжая запись.

«Спасибо, что пришли. Но придите еще. Прошу, спасите мою сестру. Время почти пришло. Одинокий. Пять».

Цифра в конце была большой и занимала всю нижнюю половину страницы. Мияки прищурилась, уставившись в направлении, где исчез ребенок. Я запихнул записку в тот же карман, где лежало письмо. Скорее всего, это ловушка. Но какой у нас был выбор?

2

— Не подскажете, где-то неподалеку есть дом семьи Ицухара?

Мать и ребенок, которых я видел в музее, тут же указали в сторону леса выше по горной дороге. «Ицу» значит «пять». Никаких автобусов туда не шло, поэтому мы с Мияки пошли пешком. Над головой стоял непрерывный шорох, но было не разобрать, то ли это листья терлись друг о друга, то ли вороны трепетали.

— Катагиси. Заметил? На рюкзаке того ребенка с матерью был именной бейджик — «Мицухара».

«Мицу» — «три».

— Да. Фамилии в этой деревне, думаю, идут от Итихары до Тохары.

— «Ити» и «То», то есть от «один» и «десять». Значит, «от одного до десяти» в письме и цифра пять в записке — это все местные семьи?

— Похоже на то. Поэтому я и спросил про дом семьи Ицухара.

— Вряд ли нас ждет что-нибудь хорошее… Уверен, что мы должны туда идти?

Мияки тяжело дышала. Мне показалось, что это не только из-за крутизны холма. Я остановился, чтобы самому перевести дыхание, и повернулся к ней.

— Мияки, тебе не нужно идти со мной.

— И как это понимать?

Мияки нахмурила тонкие брови.

— Это дело — по большей части личное. Нет причин и тебе ввязываться в него. — Пот, впитавшийся в подкладку костюма, остыл и неприятно лип к спине. — Кроме того, судя по опыту, вряд ли местные примут нас с распростертыми объятиями, если скажем, что мы проводим здесь служебное расследование. Я собираюсь представляться не как госслужащий, а как муж женщины из семьи Рокухара. Будет странно, наверное, если я приду с другой женщиной, а не с женой.

— Ну… скажи, что я — твоя младшая сестра.

— Мы ни в чем не похожи друг на друга!

Я попытался посмеяться, но получилось не очень убедительно. Мияки поджала губы и нахмурилась, будто задумалась. Наконец она ударила кулаком о ладонь, вернув себе уверенность.

— Тогда решено. Я пойду с тобой!

— Ты не слышала, что я сказал?

— Не ты один имеешь личные счеты с божественными вторжениями. Мне нужно узнать о них все, что только можно.

— Личные счеты?

— Кое-что случилось до того, как я начала работать твоим партнером.

На ее лице было скорее выражение смирения, чем невозмутимости. Наверное, у меня было такое же, когда я говорил про Мисаки. Словно Мияки знала, что мне не понять, даже если она попытается объясниться.

— И я не могу оставить тебя одного, уж точно не в таком состоянии. Ты выглядишь так, будто тебя вот-вот хватит инфаркт. Уверена, ты упадешь в обморок от первого же «бу-у».

Я вытер пот со лба и щек и вздохнул.

— У меня просто одышка, курю слишком много. И почему склон такой крутой?

— Тебе пора прекращать курить.

Мы с Мияки обменялись усталыми ухмылками и снова медленно пошли вверх по горной дороге.

***

Через какое-то время я заметил, что дорога, на которой не было ничего, кроме деревьев, обзавелась колеями от проезжающих грузовиков. Дорога наконец немного выровнялась, и по обеим ее сторонам потянулись дома в старом японском стиле, окруженные живыми изгородями и каменными стенами. Это место производило впечатление отчужденности и негостеприимности. Я посчитал дома вдоль извилистой дороги. Их было десять.

Я слышал лай сторожевого пса у одного из домов, сопровождаемый криками птиц. По дороге, где и легковушка с трудом разъехалась бы, с дребезгом спускался мини-пикап. Мы с Мияки прижались к стене, чтобы убраться с пути. Пока мы задыхались от выхлопных газов, я почувствовал сверху чей-то взгляд.

Бледная женщина лет тридцати стояла у дома на вершине холма и смотрела на нас. Ее миндалевидные глаза и болезненный цвет лица напомнили мне Рокухару. Или Мисаки из моих воспоминаний. Я заметил влажную табличку на доме.

— Извините, а это дом семьи Ицухара?..

Женщина с подозрением уставилась на меня.

— Я… Я зять Рокухары. Мне хотелось бы соблюсти все приличия…

Я все еще пытался подобрать слова, когда на суровом лице женщины появилась улыбка.

— Ох, ну что ты! Прошу, — произнесла она, приглашая нас зайти к себе.

За исключением парковочного места ее двор оставался неасфальтированным. То, что деревня была маленькой, меня не волновало, но все же странно получить приглашение так быстро, когда мы отнюдь не близкие родственники. Хотя, если Рокухара сказал правду, все жители этой деревни могут быть связаны родственными узами. Я покачал головой, отмахиваясь от этой мысли. Из земли торчали редкие клочки увядшей гипсофилы и разнородных сорняков.

— А вы кто? — Ицухара положила руку на раздвижную дверь и посмотрела на Мияки.

— Моя младшая сестра.

Мияки коротко кивнула. Женщина кивнула в ответ и открыла дверь. В прихожей, весьма просторной для деревенского дома, были перекидной календарь и несколько резных деревянных статуэток.

— Вам, наверное, нелегко пришлось, — сочувствующим тоном сказала женщина.

— Да, жена вдруг заболела… Я сомневался, стоит ли приезжать, ведь прежде ни разу здесь не был…

— Я не об этом. Дом Рокухары теперь пустует, если не ошибаюсь? Супружеская пара скончалась, и умерли почти все родные.

Слова Ицухары пронизывал холод. Я слегка вздохнул. Про то, что родители Мисаки умерли, я уже знал, чего не скажешь про других родных.

— Да, ну…

Ицухара включила свет и с безразличием прошла в дом. Коридор тянулся сквозь лабиринт бумажных раздвижных дверей, за которыми тускло мерцал свет. В конце нас встретила комната с татами — для приема гостей, по-видимому. Обогреватель был включен, но в углах такого большого помещения стоял пронизывающий до костей холод.

— Все вышли ненадолго, но скоро должны вернуться. Пожалуйста, присядьте и чувствуйте себя как дома. Это относится и к твоей сестре.

— Вы слишком добры, — почтительно замахала руками Мияки.

— Но вы же теперь тоже часть семьи. — Ицухара предложила ей сесть на подушку. — К тому же так заведено. В этом году наш черед.

— Ваш черед?

Ицухара села напротив нас и сощурилась еще сильнее.

— Я правда думала, что это конец. Как нам собрать всех вместе без семьи Рокухары? Что делать? Но теперь, когда вы стали частью семьи, мы справимся. Вы даже не представляете, как много это значит для нас.

Я услышал хлопанье множества крыльев, и черные тени птиц пролетели перед решетчатой раздвижной бумажной дверью позади женщины.

— Жена мало что мне рассказала… но я правильно понял, что семьи здесь идут от Итихары до Тохары?

— Да. Мы всегда собираемся, чтобы защитить друг друга в момент, когда нам грозят болезни или катастрофы. Одна семья. Каждый важен. Да, несколько чужаков вьются у подножия горы. Но они не такие, как мы. Они — не часть семейного клана.

Глаза Ицухары были лишены света. Они казались иссеченными, словно прорезаны лезвием. Я не мог придумать, что ответить ей, и тогда послышалось открытие входной раздвижной двери и шаги.

— Извините, я сейчас.

Женщина тихо встала, открыла перегородку и высунулась в коридор.

— Сё, нужно здороваться, когда входишь в дом.

В темноте появился проблеск, и кто-то посмотрел на нас из глубин коридора. Показалась голова тощего ребенка. Именно он бросил в меня скомканную бумажку. Ребенок мельком взглянул в мою сторону, а потом с легким топотом ног исчез в коридоре.

— Это ваш?

— Мне так и не повезло родить своего. Это ребенок наложницы, — прямо сказала она.

Я не знал, что и сказать.

— Очень странный ребенок. Уже десять лет, а почти не говорит. — Ицухара закрыла перегородку и с хитрой улыбкой посмотрела на нас. — Душновато тут, да? Давайте я открою дверь с этой стороны?

Женщина прошла через комнату и открыла перегородку, ведущую на улицу. За ней оказалась открытая веранда и просторный сад, в котором была лишь сухая трава. Ворона ковыряла клювом основание увядших сорняков, затем захлопала крыльями и быстро взмыла вверх, будто удирала. За ее угольно-черными крыльями я увидел неровный колодец, выложенный из камней.

***

Ицухара присела на корточки и подобрала перо вороны, после чего побрела к колодцу. Мы с Мияки надели сандалии на кожаной подошве, взятые из-под веранды, и пошли за ней.

— У вас здесь колодезная вода? — спросила Мияки.

Ицухара бросила мокрое перо прямо в колодец.

— Он высох. Мы выбрасываем туда плохие вещи.

Женщина мягко улыбнулась. Промокшее под дождем перо поглотили треснувшие камни.

— Деревня берет воду из родника выше по течению. Видите вон то болото?

Я напряг глаза, вглядываясь в направлении, куда указывала Ицухара.

— Люди у подножия горы заявляют, что в этом болоте полно паразитов и вредителей, но это ложь. Это чистое место.

Между толстыми стволами деревьев проглядывался слабый проблеск, будто свет отражался от поверхности зеркала.

— Раз уж вы все равно здесь, почему бы не посмотреть самим? В доме вам все равно делать особенно нечего. А я пока приготовлю ужин.

— Вам необязательно…

Дом выглядел сплошной черной стеной на фоне подсвеченного окружения. Когда я отвернулся от Ицухары, то пересекся взглядом с человеческим силуэтом на втором этаже. Это был тот ребенок. Он уставился на меня с балкона на втором этаже, его глаза казались стеклянными бусинами. Ребенок тут же исчез, скользнув за порхающее белье. Мияки проследила за моим взглядом, снова опустила глаза и мельком взглянула на высохший колодец.

— Пойдем, братец! Мы в любом случае рядом с болотом, так чего бы и не посмотреть? — сказала она.

Она точно знала, как плыть по течению. Я рассеяно кивнул, думая о Мисаки и ее брате.

***

Мы вышли с заднего двора дома и прошли через лес, тонкие ветви били по щекам и цепляли рукава одежды. Дошли до болота, окруженного камышами. Тропинка была грунтовой и неухоженной, вся в лужах — чем дальше мы шли, тем больше земля под ногами превращалась в воду. Если не смотреть под ноги, можно было легко увязнуть.

Упавшее большое дерево торчало из центра болот, точно могильный камень.

— Здесь будто с самой войны ничего не изменилось…

— Какой войны? Первой? Второй? Третьей?

— Во второй раз не так смешно.

— А кто говорит, что я шучу? — пожала плечами Мияки.

И что бы это значило?

Холодный воздух превращался в пар, который плыл по поверхности воды.

— Не вижу ничего похожего на ядовитых насекомых или гигантских змей, упоминаемых жителями у подножия горы. Видишь что-нибудь?

— Может, у них воображение разыгралось. Один говорит одно, другой — другое.

— Мы сами пока не знаем, как выглядит местный бог.

Я провел языком по сухим губам. У меня были лишь смутные представления о каком-то божестве-хранителе этой деревни, но я понятия не имел, во что здесь верят.

— Такое чувство, будто нам чего-то недоговаривают, — сказал я.

— С семьей Ицухара то же самое. Ребенок…

— Это же он бросил в меня записку ранее, да? Я уже понял.

— Нет, есть еще один.

Я с удивлением посмотрел на нее.

— Сё — мальчик, — сказала Мияки. — Ицухара сказала, что это ребенок наложницы, и приняли его потому, что сама она не может родить детей. Но на веранде была одежда и обувь для девочки.

Я уставился на болото, лишившись дара речи.

Семьи с фамилиями-цифрами. То, как они сторонились жителей у подножия горы. Святые источники. И колодец, куда они выбрасывают нечистые вещи. У всего этого был какой-то смысл, но я пока не видел целой картины. И Мисаки правда выросла в таком месте?

«Теперь у меня наконец есть дом, куда я могу возвращаться», — случайно обронила она однажды, сразу после свадьбы.

До сих пор я задаюсь вопросом: спроси я тогда, что она имела в виду, сложилось бы все иначе? Но в тот момент мне казалось, что стоит мне спросить, и Мисаки исчезнет.

Тут вдруг по болотам скользнула тонкая тень. Между камышами мелькнула бледная кожа.

Легкий, непроходящий синяк над обнаженным коленом, тонкие пальцы, безвольно свисающие вдоль бедер. Меня накрыло чувство страха и вместе с тем — щемящей ностальгии. Мой взгляд невольно начал подниматься, даже когда я молил его оставаться прикованным к земле. Она повернулась ко мне, ее голова слегка наклонилась, а шея была такой хрупкой, что казалось, одно движение, и она сломается.

— Катагиси?

Я резко дернул головой, напуганный голосом Мияки. Там никого не было. Алые облака плыли по рваным участкам узкого неба, отражающегося в мутной воде.

— Прости. Нужно поскорее убраться отсюда, — покачал я головой и пошел по размокшему пути.

ᅠ

Солнце уже почти село, вокруг стало сумрачно. Тьма проступала между веток, растянувшихся по небу, будто паучья паутина. Вдали я слышал голоса жителей. Хотя дома и стояли плотно друг к другу, но все равно голосов, казалось, было чересчур много. Я поднимался по склону, ведущему к дому Ицухары, и помогал Мияки. Зайдя на задний двор, мы оба потеряли дар речи. Во дворе, окутанном тьмой, собралось столько людей, что было невозможно даже различить на земле тень дома. Жители деревни разом уставились на нас.

— С возвращением, Рокухара.

Их лица в свете костра выглядели как у глиняных кукол, раскрашенных оранжевым. У всех были худые лица, безжизненные и отдаленно похожие друг на друга.

— Что здесь происходит?..

Я оглянулся через плечо, но несколько жителей уже окружили нас, преграждая путь к отступлению. Нас провели вперед.

— Мы собрались, когда услышали о твоем возвращении, Рокухара. Мы все здесь, от Итихары до Тохары.

Ицухара кивнула с нескрываемым энтузиазмом. Другие жители кивнули вместе с ней.

— Твое внезапное появление стало сюрпризом. Но как же радостно видеть вашу силу духа.

— Да, не то что эти трусы у подножия горы.

Волна смеха прокатилась по толпе. Ицухара подняла руку. Палящий свет больно ударил по глазам.

— Ох, извини.

Свет слегка задергался, когда женщина хохотнула. Она выключила фонарик и дала его мне, убедившись, что я крепко держу его в руках.

— Твоей сестре тоже нужен фонарик? Или вам хватит одного?

— Что именно вы от нас хотите? — твердым голосом спросила Мияки.

Ицухара засмеялась и покачала головой. Жители, перегородившие путь спереди, образовали проход. Перед нами появился простой колодец из камня.

Похоже, нас провели по кругу, чтобы в итоге мы оказались на противоположной стороне колодца — у самого ограждения, а не там, откуда мы смотрели на него прежде.

Рядом с колодцем, невидимая с другой стороны двора, находилась квадратная металлическая пластина, встроенная в землю. Один из людей наступил на нее, и пластина, оказавшаяся люком, приоткрылась.

— Чтобы стать семьей, нужно войти и увидеть самим.

Ицухара открыла люк до конца и показала на него указательным пальцем.

— Увидеть что?..

— Бога, что оберегает нас.

Я посмотрел вбок. Мияки явно напряглась.

— Не волнуйтесь. С вами все должно быть в порядке, ведь вы не как те трусы у подножия горы. Мы все заходим. На какое-то время отвлекаем от печали Одинокого бога.

Ицухара прищурилась, ее глаза были похожи на черные впадины. Ребенок, которого мы видели ранее, цеплялся за ее ногу и смотрел прямо на меня.

— Что нам делать?.. — прошептала Мияки.

Проблема в том, что жителей тут слишком много, мы не сможем пробиться силой. Кроме того, как нам узнать правду, если своими глазами не увидим, что нас ждет там?

— Пойдем.

Я снова включил фонарик.

***

На лицах местных была одна и та же улыбка. Повернувшись к ним спиной, я шагнул к ржавой железной раме люка.

Когда я направил фонарик на проход, луч высветил уходящую куда-то вниз лестницу. Жители деревни подождали, пока мы полностью уйдем под землю, и закрыли за нами люк.

— Они же откроют его для нас, да?

— Будем надеяться.

Слышно было только голос Мияки и наши шаги. Подземное пространство оказалось больше, чем я ожидал. Даже свет фонарика не выявлял стен, лишь непроглядную тьму.

Лестница резко закончилась, и подошвы моих ботинок коснулись земляного пола. Послышался звук, будто тащили что-то тяжелое. Посветив назад, я разглядел деревянную клетку. Тьма за решеткой лежала ровным полотном. Нет, не полотном. Спиралью. Множество витков, извивающиеся и трущиеся друг о друга. Вскоре до меня начали доноситься и другие звуки: шорох ног, трепет крыльев. Клетка напоминала дзасикиро, виденное нами ранее. Свернувшийся в спираль силуэт внутри поворачивался, чешуя скользила по чешуе. Через щели я различил призрачный след волос и белое лицо.

— Мияки, мне тут в голову пришла мысль…

Существовала древняя практика, известная как кудоку*. Своего рода магия проклятий, при которой ядовитых тварей запирали в одном месте, и те пожирали друг друга до тех пор, пока не оставался единственный выживший.

[П/П: Кудоку также означает «одиночество».]

— Не уверена, что хочу это услышать, но давай, говори… — произнесла Мияки дрожащим голосом.

— А что, если это существо одиноко по веской причине?

3

— Кудоку…

До меня доносилось тяжелое, повторяющееся шуршание. Шорох насекомых, хлопанье крыльев птиц. Неровные стены туннеля и густой, слегка теплый воздух, а также искаженные звуки делали подземелье похожим на чрево чудовища.

Спираль внутри клетки начала медленно вращаться, и чешуйчатое брюхо, отливающее, как парча, сделало полный оборот. Фонарик высветил лицо по ту сторону решетчатого переплета. Мужское или женское — не разобрать. Узкое лицо с выступающими скулами облепили влажные волосы. Оно напоминало лица жителей этой деревни. С разинутого рта капала слюна. Это тот самый бог, что защищает их?

— Мияки, отойди!

Мой крик поглотил громкий грохот, когда заключенный змей ударился телом о решетку. В воздух поднялись камни и пыль. Прутья погнулись, и появились трещины. Я схватил Мияки за руку и побежал.

— Катагиси, постой!

— Что?

— Смотри!

Мияки взяла у меня фонарик и указала им вперед. Свет мягко коснулся земляного потолка, и впереди смутно обозначился путь. В обширной пещере вместо стен вдаль тянулись толстые деревянные брусья. Клетки. Все это подземелье было одной огромной скрытой темницей. В клетках шевелилось огромное множество теней. Мой слух улавливал сухое трение крыльев — они шуршали, как целлофан, — и вязкие шлепки, будто сырое мясо ударялось о пол.

— Мияки, беги прямо. И ни в коем случае не смотри по сторонам!

— А мы разве не собирались…

Я опустил взгляд и начал бежать, сосредоточившись лишь на своих ногах. Свет от фонарика подпрыгивал в такт шагам Мияки, выхватывая случайные участки пути. Я слышал трение волос и ног насекомых за пределами круга света. Нечто, похожее на человеческий торс без головы и конечностей, ползло вперед, сгибая и разгибая спину. Я едва не вскрикнул, когда почувствовал на затылке трепещущие прикосновения, как от крохотных рук. Но позади меня была только Мияки. Это была галлюцинация, созданная тьмой и страхом.

Я заметил тусклый свет впереди. Путь расширился, и справа что-то сверкало. Я ускорился. Выбравшись из кривой пещеры, словно созданной людьми, мы наткнулись на просторную площадку, а дальше — на новый узкий проход. Сверкала, как оказалось, лужа, отражающая ночной свет, который струился сквозь дыру в потолке. Я убедился, что Мияки все еще была рядом.

— Катагиси, давай убираться отсюда как можно скорее…

Мияки говорила хриплым и напряженным голосом. Она уставилась на лужу. Мне вспомнились слова Ицухары. Она вроде бы говорила, что подземная вода высохла.

В моих ушах снова стоял тяжелый звук, шуршащий и скребущийся. Я посмотрел вправо, свет от фонарика остался на прежнем месте. Огромный змей, чье продолговатое тело напоминало мокрую от дождя дорогу, был прямо позади нас. Его лицо, похожее на маску театра Но, плыло во тьме.

Прежде чем он заметил нас своими мутными глазами, мы побежали по зыбкому пути. С земляных стен осыпалась грязь, падая мне на голову и спину. Подземную тропу, где проступали корни деревьев, теперь окружали стены. Больше никаких клеток не было. Я остановился и, чтобы успокоиться, глубоко задышал.

— Что ж за дом с привидениями нам попался-то, а?!

— «Дом с привидениями»? Даже слышать не хочу, в каких других домах с привидениями ты был! — дрожащим голосом сказала Мияки. Она явно старалась держаться изо всех сил.

Я шел ощупью и начал приходить в себя. Пальцы нащупали что-то шуршащее, и я отдернул руку. Достал фонарик-ручку из нагрудного кармана и подсветил стену — на ней обнаружился болезненного вида тигр с маской театра Но на месте лица. Это был рисунок. Тот же самый, какой мы видели в местном историческом музее.

— Стоило догадаться…

Направив луч вглубь темного прохода, я разглядел и другие рисунки на старых листах васи, развешанных с промежутками вдоль стен по обеим сторонам.

— О чем стоило догадаться?..

— Люди у подножия горы… — Я откашлялся в попытке смочить пересохшее горло. — Помнишь, они говорили, что видели нечто похожее на змей и ядовитых насекомых в болоте? Их свидетельства не совпадали, но кое-что общее в них все же прослеживалось, а именно что замеченные существа были особо токсичны.

Мияки ахнула.

— И еще тот источник, мимо которого мы проходили по пути в деревню. В табличке говорилось, что в прошлом деревню не раз поражали болезни, и тогда жители, чтобы пережить их, полагались на эти источники. К тому же они сбрасывают всякий шлак в пересохшие колодцы. Похоже, здесь стали считать воду, сходящую с вершины горы, священной, а подземную — грязной.

— Выходит, местная вера сосредоточена вокруг бога, связанного с водой? Но ты еще упомянул кудоку.

— Думаю, здесь все намного сложнее.

Я снова услышал звук, похожий на удар по металлу. Капли стекали с потолка и падали у наших ног.

— Вспомни, сколько места они уделили эпидемиям в местном музее. Это только догадка, но я считаю, что ключом к тому, во что верит эта деревня, являются болезни, передающиеся через воду. — Я провел фонариком по пещере. — Вряд ли они смогли бы вырыть такой большой проход с нуля. Вероятно, это система пещер, по которой прежде текла колодезная вода. Если колодцы связаны с соседними деревнями, то именно через них болезни могли проникать в это изолированное поселение. Сначала мысль была проста: «плохое приходит к нам из-под земли». Но потом она изменилась в: «плохое ждет нас внизу». Наверное, так и зародилась местная вера.

— Хочешь сказать, это проклятье, вроде кудоку, только созданное не из ядов, а из сгустка болезней?..

— Да, это мое предположение.

В тусклом свете Мияки положила ладонь на подбородок.

— Но все равно напрашивается вопрос: почему жители деревни хотят, чтобы мы встретили их бога?..

Я услышал, как что-то снова трется о стены. Мы быстро направили свет в направлении звука. Чуть дальше по проходу притаилась маленькая человеческая тень. Мияки закричала.

Я сделал шаг назад, но там, откуда мы пришли, нас ждал гигантский змей. А силуэт спереди был намного меньше нас самих. Я направил туда луч, и нечто закрыло глаза рукой, будто от яркого света.

— Человек?..

Это был истощенный ребенок с грязными волосами и в замызганной одежде, он сидел, прижимаясь к стене. Он смотрел на нас из-под спутавшихся сальных волос. Не отрывая взгляда, ребенок вытянулся так, что его спина заскребла о стену, а затем вновь сгорбился. Этот звук шуршания напоминал то, как полз змей. Через мгновение мы услышали топот ног. Ребенок был здесь не один. Тут были и другие.

— Эй, ты в порядке?.. — спросила Мияки, опустив свет и прикрыв его рукой.

Ребенок продолжал ритмично скрести спиной о стену, глядя на нас снизу вверх глазами, которые, казалось, вот-вот вывалятся из впалых глазниц.

— Вы кто? — едва слышно спросил он.

Я не знал, что ответить. Ребенок уставился на нас взглядом ясным, но в то же время непостижимым.

— Вы убили кролика или курицу?

Я непонимающе покачал головой.

— Ох.

Ребенок впился ногтями в землю и, подтянувшись, поднялся, не отрывая спины от стены. Его отощавшие ноги подсказывали мне, что только так он мог стоять.

— Сколько ты находишься здесь, внизу? — спросила Мияки.

— Не знаю, — коротко ответил ребенок, после чего отвернулся от нас и куда-то пошел.

Мы поспешили за ним. Было нетрудно догнать шатающегося ребенка.

— Так… Те, кто живет наверху, сказали нам спуститься сюда. Но мы бы очень хотели уже уйти…

— Это сказала моя мамочка?

— Твоя мамочка?

В тусклом свете фонарика худое лицо, казалось, подрагивало. Лежавшие на нем тени, глубокие не по возрасту, были точь-в-точь как у Ицухары.

— Нам говорили, что здесь мы встретим бога, — сказал я.

Ребенок дрогнул. Мияки с укором глянула на меня, а потом обняла ребенка за плечи.

— Вы не захотите встречаться с богом. Он не хороший. Ничего не делает, но жутковато ползает. Поэтому, когда бог приходит, я трусь спиной о стену, чтобы сообщить всем, что надо бежать. Кричать не могу, ведь он услышит.

Ребенок потер рукой, иссохшей, как у пожилого человека, о стену. По-видимому, этот звук трения был сигналом о приближении бога.

— «Всем» — это кому? Здесь, внизу, есть еще дети? — спросил я.

Что здесь происходит? Почему этот ребенок заперт под землей? Из-за какой-то болезни? В этой деревне больных приносят в жертву?

— Те, кто убивают кроликов и куриц.

— Что?

Пока мы стояли и ничего не понимали, ребенок вылез из объятий Мияки и снова зашагал.

— Все собираются, от Итихары до Тохары, и мальчики и девочки моего возраста убивают животное. Мой брат заплакал, потому что не хотел этого делать, пришлось сделать это за него.

Из звуков остались лишь шаги, эхом расползающиеся по темноте. Но шагов было больше, чем полагалось бы для трех человек. Я старался убедить себя, что дело только в эхе.

— Потом мамочка сказала, что я должна жить здесь, потому что бог выбрал меня. Бог был одинок, и ему нужны такие, как я… с моей… сущностью? Те, кто может видеть бога, — произнесла девочка голосом, лишенным эмоций. — Я нахожусь здесь с тех пор. Люди из деревни каждый день спускают еду и вещи, чтобы ухаживать за собой. Иногда Сё приносит мангу. Он плачет. Говорит, что это он во всем виноват.

— Сё — твой младший брат?

— Да.

Я вспомнил записку, которую тот мальчик из дома семьи Ицухары бросил в меня. Похоже, это его сестра. А записка, судя по всему, была его просьбой помочь — лучший способ, что ему был под силу.

— Если выясним, куда доставляют еду, сможем, наверное, выбраться отсюда, — сказала Мияки, понизив голос.

Я начал жалеть, что никому не сказал, куда мы направляемся, да только поздно для этого. Если мы не можем рассчитывать на помощь извне, значит, нам просто надо выбираться самим.

— Куда жители деревни обычно приносят тебе еду?

— Туда. Там есть место, о котором знают лишь они. Место, что ведет к болоту.

Девочка указала в направлении, где тьма сгущалась.

— Можешь показать нам?

Она прикусила губу и умолкла. Капля воды упала с потолка и разбилась, точно стекло.

— Сейчас…

Глубокие тени неуловимо шевелились, обретая очертания. В слабо изогнутом силуэте угадывалась голова и плечи человека. Послышались хлюпающие звуки, будто что-то тащилось по земле.

— Сейчас там Рокухара.

4

Слегка теплый воздух принес сильную гнилостную вонь. Хлюпанье стало громче. Из тьмы приближалась тень. Я схватил девочку и поднял ее, не обращая внимания на ее крики.

— Мияки, бежать можешь?!

— Еще как!

Я сорвался на бег, стиснув фонарик-ручку во рту. Спереди на нас нахлынуло удушливое тепло.

— Туда.

Я ринулся в направлении, куда указывала девочка. В клубящейся тьме мелькнул белый отблеск, похожий на неровные зубы.

— Черт…

Гнилостная вонь, казалось, стала еще сильнее, и в этот момент пять расставленных пальцев скользнули мимо моего лица. Мокрые и неестественно острые. Не когти, подсказало мне чутье. А кости. Кости, торчащие из плоти. В дрожащем свете я заметил сломанные решетки клетки дзасикиро, на месте осталась лишь нижняя половина. Внутри клетка была крохотной. Наконец гниль отступила, и нечто позади меня вроде бы исчезло.

Я остановился, убедился, что за нами больше ничто не идет, и опустил девочку.

— Говоришь… это был Рокухара?.. — спросила Мияки, тяжело дыша и вытирая пот с лица.

— Рокухара всегда там. Туда его и бросили.

Голос девочки был ровным и невозмутимым.

— Бросили?

— Очень, очень давно Рокухара солгал о боге, поэтому теперь все считают семью Рокухара плохой.

— Солгал?

Девочка кивнула.

— Я мало что понимаю. Они говорили, что, если все станут такими, как я, и смогут видеть бога, бог ослабеет. Рокухара хотел сделать так, чтобы в деревне были лишь те, кто не боится бога.

Слова девочки едва ли пояснили что-либо нам. Я попытался уловить смысл. Фраза «очень, очень давно» указывала на то, что это случилось задолго до Мисаки и ее брата. Их родители умерли, а сами они уехали из деревни, и потом род прервался — но почему? Другие жители деревни убили их родню? Кстати…

— Что именно семья Рокухара сделала?

— А, я точно не знаю. Те, кто может убить кроликов и куриц, на самом деле не хорошие, потому что они не боятся бога, но кто-то из предков Рокухара солгал и сказал, что эти люди — лучшие. — Девочка наклонила голову вбок. — Люди из семьи Рокухара ушли, а оставшиеся дяди и тети умерли. Мамы убирались в их доме и нашли… как его… монографию?

Ну конечно. Я почувствовал, как холодный пот стекает по шее.

— Они узнали, что Рокухара были плохими людьми, раскопали все их могилы и выбросили останки сюда, вместе с костями дядь и теть. Детей, таких как я, кто может убить животных, тоже отправили под землю. А еще… еще… мне говорили, что я не должна ни о чем знать, но мне было любопытно, так что я подглядела в дневник Рокухара…

— Кажется, я понял… — сказал я. Мияки пристально посмотрела на меня. — Проклятье создано не ядом или болезнями. Настоящей силой бога этой деревни является страх.

— Страх…

— Это объясняет расхождения в свидетельствах жителей у подножия горы. Местный бог, скорее всего, принимает форму того, чего человек боится больше всего. Иными словами, он будет беспомощен против тех, кто не испытывает страх. Вот почему им пришлось выдумать предлог, чтобы заточить таких людей.

Мой родственник по браку говорил, что в этой деревне практиковали кровосмешение для того, чтобы получать людей, способных видеть бога. Но на самом деле все было не так. Должно быть, это семья Рокухара много лет назад стремилась заселить деревню теми, кто не примет веру. И ни о чем не рассказывала другим семьям. Все ради того, чтобы пошатнуть могущество местного бога, хотя бы чуть-чуть. Бога, ставшего воплощением страха.

Кто-то из предков Рокухара, судя по всему, придумал ритуал по убийству зверушек для выявления таких людей. Но когда жители деревни выяснили истинный смысл этого ритуала, они перевернули все с ног на голову и использовали его, чтобы выискивать угрозу для их бога и устранять ее.

Я направил луч света на клетку. Среди высохших комьев земли лежали человеческие кости, похожие на черепки. Это были кости людей из семьи Рокухара, включая родителей Мисаки. Я мысленно ругнулся. Если бы не эта извращенная вера, Мисаки могла бы жить нормальной жизнью.

Маленькая девочка вздрогнула, пока наблюдала за мной. Я и представить не мог, какое у меня сейчас было выражение лица. Она, наверное, подумала, что разозлила меня. Впервые она отреагировала по-человечески. Я присел перед ней.

— Как ты смотришь на то… чтобы уйти отсюда?

Мой голос эхом разнесся по пещере. Упала капля воды.

— А мне можно?

Девочка с тревогой уставилась на меня. Прежде я уже видел такое выражение лица. Прямо перед тем, как мы с Мисаки поженились.

«Я действительно заслуживаю счастья?» — спросила Мисаки. Она произнесла эти слова, точно мимолетную мысль, едва слышимо. Она — та, кто почти никогда не показывала слабости, кто никогда не жаловалась.

Мисаки, должно быть, думала о местных заключенных под землей. Даже переехав в Токио, даже будучи рядом со мной, она, возможно, все это время оставалась пленницей этого места.

— Ты можешь идти, куда захочешь.

Растерянная девочка опустила взгляд на свои ноги. Мияки заговорила нарочито жизнерадостным тоном:

— Не переживай, все будет в порядке! Поймать бога мы вряд ли сможем, зато людей уж точно за решетку упрячем. Незаконное лишение свободы, убийство, жестокое обращение с детьми, и этот список можно продолжать бесконечно. А знаешь что? Я уверена, у них не было даже разрешения на строительство этого места. Мы их за уши-то потаскаем! Наконец нам попалось дело, которое мы сможем закрыть! Это надо отметить, Катагиси!

— Видишь? Чего боятся боги, если настоящий ужас наводят люди? — сказал я, указывая на Мияки.

Мияки надулась. Девочка слабо улыбнулась и подняла голову.

— Мою мамочку тоже поймают?

— Ну… посмотрим, может, получится смягчить ей приговор.

С потолка упала еще одна капля. Похоже, вода все-таки понемногу продолжала стекать сюда. Если бы колодец не высох, бог не получил бы такой свободы перемещения, и, скорее всего, эту подземную тюрьму никогда бы не построили. Но какой толк предаваться мечтам? Я покачал головой и поднялся.

— Пойдем. Давай покажи нам путь к болоту.

В этот момент вернулись хлюпающие звуки, и по воздуху разнеслась вонь гнили, настолько едкая, что от нее щипали глаза. В поле зрения материализовался человеческий силуэт, словно выплыв из теней.

Я вновь поднял девочку и переглянулся с Мияки. Пора бежать к болоту. Звук, будто по земле волокли сырое мясо, смешивался со звуком падающих капель. Вскоре мне уже чудилось, как грязная вода просачивается в обувь. Казалось, я вот-вот поскользнусь.

— Подожди, но ведь тут заперты и другие люди! — сорвалась на крик Мияки, бегущая рядом со мной.

— Из живых тут только я, — сказала девочка, крепко держась за воротник моей рубашки. — Все остальные бегут, потому что бог им не нравится. Бежит даже Рокухара, когда приходит шуршание.

Шаги, которые мы слышали раньше, видимо, принадлежали призракам тех, кого заперли в подземелье.

Раздался глухой удар, и перед нами поднялось облако пыли. От стены отвалился большой ком земли. С потолка в разрушенной клетке свисало нечто длинное и поблескивающее в темноте, словно лента из волос и отслаивающейся чешуи.

— Катагиси, смотри… — указала Мияки пальцем.

Уродливый бог с лицом-маской смотрел на нас. Я оглянулся. Гнилые черные тени медленно надвигались. Мы были окружены.

— И что нам теперь делать?!

Я пересекся взглядом с блеском в тенях. Сияющие глаза, белесые и пустые, смотрели на меня в ответ. Мертвые члены семьи Рокухара, оставленные под землей, медленно приближались. Были ли среди них родители Мисаки и ее брата? Что мне сказать им? Что я пытаюсь спасти их сына и дочь? Но ведь правда в том, что Мисаки я не смог спасти.

— Катагиси! Возьми себя в руки!

Беспомощный, я просто стоял. Мияки поторапливала меня. Девочка крепко вцепилась в мою шею. Мертвые почти настигли нас. Мне оставалось лишь…

— Подождите! Мы уничтожим деревню, что обошлась так с вашими детьми… — крикнул я неосознанно.

Тени остановились. Они пронзали меня своими затуманенными глазами. В следующий миг смрад исчез. А там, где еще секунду назад находилась орда мертвых, был безлюдный проход.

— Давай отступать туда!

Не имея другого выбора, мы побежали обратно.

5

Шорох гигантского змея, ползущего по проходам, эхом отдавался со всех сторон. И как понять, откуда идет звук?

— Это хорошо, что пока нам удается спасаться, но нужно найти какой-нибудь способ прорваться…

— Что-то же мы можем сделать…

Мы с Мияки переглянулись и покачали головами. У наших ног лежало деревянное ведро, к нему была присоединена обрезанная веревка. Посмотрев наверх, я различил сетку с забитыми землей ячейками. Следы бывшего колодца.

— Этот бог выглядит как змей. Но змеи-боги обычно связаны с культами воды…

Почему это чудище заселилось в высохшей системе колодцев, а не на болотах? Тот змей, замеченный в болотистой местности, скорее всего, представлял собой наваждение, вызванное страхом жителей деревни.

— Может, это не бог вовсе, — выпалила Мияки. — А что-то менее приятное. Источники наверху считаются священными, верно? И наоборот, подземные скважины — это места, куда они выбрасывают скверну.

Влага тонким слоем держалась на потолке. Капли конденсата подрагивали.

— Возможно, ты попала в точку, Мияки.

Если этот бог возник из скверны, то он ненавидел священную воду сверху.

— Да, это так, просто мои домыслы.

— Нет же, ты подумай. Сам бог еще ни разу не показался, пока слышны звуки воды. И его лицо. Я думал, что оно только напоминает маску театра Но, но нет, это не просто что-то похожее. Среди спектаклей Но есть те, где используется точно такая же маска.

Выступающие скулы. Пустые глаза. Губы — обмякшие и приоткрытые, словно жадные до воздуха. Влажные волосы, прилипшие ко лбу.

— Это маска кавазу. Она символизирует утопленника.

— Вульгарщина…

Меня не интересовали высокоинтеллектуальные постановки, вроде Но или Кёгэн, но я составлял компанию Мисаки, пока она писала статью для занятий по традиционному искусству.

— Может, бог страха боится воды…

Я провел светом фонарика по потолку. Откуда шли капли? По полосе более темной земли тянулась едва заметная трещина. Мы следовали за ней, пока она не стала глубже и шире. Я направил свет вниз. Сломанные прутья клетки выглядят так, будто их можно вырвать одной рукой.

Я поставил девочку, вверив ее Мияки, и положил руку на деревянный каркас клетки. И да, я без труда вытащил деревяшку длиной примерно в половину моего роста.

— Шансов мало, но иначе никак.

Когда я снова направил свет на потолок, сверху упала еще одна капля, черная в тени.

***

Мы вновь пошли к болоту. Подземный путь, казалось, тянулся в бесконечность, однообразные стены из земли не менялись. Появилось ощущение, будто я начинаю сходить с ума. Без девочки, направляющей нас, мы бы ни за что не смогли понять, тот ли это путь, по которому мы прошли несколько минут назад. Меня поражало, что ребенок так долго выносил заключение в этом месте. Девочка прильнула к руке Мияки, и в этом внезапном жесте вдруг проявился ее настоящий возраст. От этого я впал в уныние.

— Как думаешь, сколько времени прошло с тех пор, как мы спустились?

Я посветил на свои часы. Нас забросили под землю два с половиной часа назад.

— Интересно, кто-нибудь в конце концов пришел бы за нами, если бы мы тогда просто никуда не пошли?

— Не знаю.

— Но я не жалею! Трудно представить, что этот бог сделал бы с нами, останься мы на месте. И девочку мы тоже не нашли бы, — быстро добавила Мияки, глянув на девочку.

— Мы почти пришли. Там есть лестница, по ней спускаются, чтобы принести мне еду, — сказала та.

Я заметил довольно большую трещину в потолке в стороне, куда она указывала. Я ткнул кончиком палки в ломкую землю, и сверху на нас посыпался дождь из комьев. Струйки воды побежали по деревяшке, обвивая мое запястье, словно змея.

Шрх-х-х-х.

Звук возник из ниоткуда. Он был громкий и раздался совсем рядом, будто из ушей только что достали комок ваты. В самом конце пути, по которому мы прошли, тени клубились спиралями. Змеиное брюхо вращалось водоворотом, и из его центра поднялось лицо утопленника.

— Мияки, бери девочку и уходи!

Я с силой ткнул деревяшкой в потолок. Посыпалось немного земли. Шуршащий водоворот приближался. До меня доносился шорох бесчисленных насекомых, выползающих из-под брюха змея. Я снова ткнул потолок. Оторвался большой ком земли, и вслед за ним вырвались брызги воды, осадившие пыль.

Теперь были слышны трение крылышек и маленьких ножек. Змей подбирался все ближе. Я ударил хлипкой деревяшкой по потолку еще раз, затем еще раз. Палка готова была сломаться. Меня охватила паника, и ладони вспотели. На маске Но, казалось, проступила улыбка. И тогда я обнаружил, что Мияки стоит рядом со мной, хотя я говорил ей уходить.

— Что ты делаешь?!

Мияки не отвечала. Она просто смотрела на проклятого, ядовитого бога. Змей замер, будто от испуга. Что бы ни случилось, это был наш последний шанс.

Я вновь взмахнул деревяшкой. Ее конец разлетелся в щепки, и из проделанной мной дыры вырвался сильный поток воды мутного цвета. Бог исчез за ней.

— Бежим!

Я подталкивал Мияки в плечо и ни разу не останавливался, чтобы обернуться. Идя на луч света спереди, я вскоре наткнулся на старую деревянную лестницу, где на одной ступеньке ждала девочка, не выпустившая фонарик из рук. Я подхватил ее и бросился вверх по деревянным доскам, которые, казалось, вот-вот проломятся под нами. Наверху, врезанные в землю, были распашные двери.

Когда я уже собрался было пробиваться силой, двери открылись. По ту сторону нас ждали холодный воздух и яркий свет луны.

Перед глазами внезапно распахнулись болота, отражающие ночное небо, и камыши, обступившие воду. Мы наконец-то выбрались наружу, но радоваться было некогда. На нашем пути, обосновавшись среди травы, освещаемой светом звезд, встал человеческий силуэт. Наверняка это он открыл двери. Я различил худое лицо и белую кожу, бледную в сумерках. Кто-то из жителей деревни. Я поставил девочку, выхватил из ее рук фонарик и тут же занес для удара. Уже собрался обрушить тяжелый батарейный конец вниз, и тогда услышал знакомый голос.

— Тебе что, дисциплинарного нарушения мало? Хочешь совершить нападение?

Я остановил фонарик в считанных сантиметрах от силуэта и перевернул его. Там стоял Рокухара, который прикрыл лицо рукой от света. Он выглядел раздраженным.

— Рокухара?!

— Рокухара? — повторила за мной девочка, вцепившись в Мияки.

— Не волнуйся. Этот Рокухара не будет таскаться за тобой.

— А что, за вами теперь гонятся Рокухары? — отозвался мой родственничек по браку. Его, казалось, совсем не смутило, что мы, измазанные, вылезли из дыры в земле.

— Что ты вообще здесь делаешь?..

Прежде чем Рокухара ответил, послышались пронзительные сирены. Я заметил, как красные полицейские огни несутся через черноту болот. Подъехало несколько машин, из них выходили полицейские.

— Это ты вызвал их?

— Конечно я. У меня возникло дурное предчувствие, когда ты украл запечатанное письмо, предназначенное для меня. Расследование много времени не заняло: всплыли несколько дел о пропавших без вести и целая череда сомнительных обстоятельств. К тому же я получил весьма своевременную наводку от самого отправителя письма, — сказал Рокухара и указал назад.

Из высокой травы на нас смотрел изможденного вида ребенок. Его глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит, и были устремлены куда-то нам за спину.

— Сё, — позвала девочка, но стоило ей пошатнуться вперед, как ее подхватил на руки один из спасателей, прибывших вместе с полицейскими.

— Залезайте в машину. С остальным они разберутся.

Нас с Мияки провели к белому фургону, припаркованному на краю болот. Я был весь в грязи и не хотел садиться внутрь, но выбора особо не давали. Я забрался на пассажирское сиденье.

— Позже жду подробных объяснений, — сказал Рокухара. Он пристегнул ремень и смотрел вперед. — О чем ты думал, когда втягивал младшего партнера в дело личного характера?..

Мияки неловко улыбнулась с заднего сиденья. Помехи на радио и мягкое тепло от печки наконец придали моим натянутым нервам хоть какое-то подобие спокойствия.

— Рокухара, эта деревня…

— Кошмарное место, да?

Красные огни начали удаляться. Я наблюдал, как несколько полицейских машин пересекли траву и устремились к небольшому скоплению домов.

— И ты так отзываешься про свою родную деревню?

— Ты ожидал услышать что-то другое? — улыбнулся он одними губами. Я видел его лицо сбоку — в глаза бросалась родинка в форме слезы. — Это они вырастили, скажем, злодея, способного без тени жалости уничтожить родную деревню. Пусть винят сами себя.

Я вздохнул. Пусть местные и тот проклятый, ядовитый бог — несомненно, чудовища, но в одном они, может, и правы: стоит бояться тех, кто не боится богов. Я задумался, сколько правды следует рассказать Рокухаре.

— Но твоя жена, — пробормотала Мияки. — В конце концов…

— Да, никаких зацепок мы не нашли. Но с этим местом все равно нужно было что-то сделать. Так что в каком-то смысле все разрешилось.

Я уставился в окно. Девочку уже уложили на чистые носилки и переносили в машину скорой помощи. Ее младший брат Сё сидел в ярко освещенном салоне, поджав колени. Он, похоже, заметил мой взгляд и коротко кивнул. Нет, не кивнул. Поклонился.

Девочка тоже повернулась к нам с Мияки. В ослепительно белом салоне, сиявшем на фоне ночной тьмы, она подняла руку и показала нам знак мира — жест, удивительно подходящий ее возрасту.